Вырываться из её рук было глупо. Я так и остался стоять, чувствуя, как свежий, прохладный вечерний ветер приятно остужает моё разгоряченное лицо. С темного неба упала первая крупная капля дождя.

Марина приподняла лицо, заглядывая мне прямо в глаза, и тихо произнесла: — Мы ведь не просто так вместе... Мы с тобой — как правая рука и левая. Как одна нога и вторая. Вместе мы — целое. Я это просто чувствую.

Капля дождя капнула ей прямо на кончик носа, и она смешно его наморщила.

И вся моя удушающая злость куда-то мгновенно улетучилась. Я стоял, смотрел на неё и вдруг понял одну простую вещь. Со мной ведь никто и никогда так не разговаривал. Ни в той, моей первой, взрослой жизни в двадцать первом веке, ни уж тем более в этой. Я всегда привык чувствовать себя одиночкой, который может полагаться исключительно на себя. А тут... какая-то девчонка, которую я сам мысленно считал малявкой, открыто предлагает мне себя, свою поддержку и безусловное, честное «вместе».

— Пошли уже, вместе — я негромко фыркнул, чувствуя, как на душе наконец становится тепло, и мягко чмокнул её в лоб.

— Пошли, — Марина облегченно улыбнулась, уверенно взяла меня за руку, переплетая наши пальцы, и мы зашагали в сторону дома Руслана.

Если бы я только знал что меня там ждет..

...

Тяжёлая двойная дверь его квартиры на третьем этаже, обитая потёртым тёмно-зелёным дерматином с крест-накрест натянутой проволокой и мебельными гвоздиками, звук держала плохо. Изнутри вовсю гремели «Arabesque» — их знаменитый «Midnight Dancer». Этот звонкий, беззаботный западногерманский диско-поп в восемьдесят шестом доносился, кажется, из каждого второго советского окна.

Я нажал круглую кнопку звонка. За дверью щёлкнуло, музыка на секунду хлынула отчётливее, и на пороге вырос сияющий Руслан.

— Игорь!! Ну наконец-то! — гаркнул он, перекрывая грохот колонок, и сгрёб меня в крепкие объятия. Пахло от него дефицитным дезодорантом — явно по дядиным каналам — и домашней едой.

Он широко, вежливо улыбнулся Марине.

— Руслан, — представился он. — Проходите, чувствуйте себя как дома.

Мы шагнули в просторную прихожую. Здесь стоял густой, плотный дух типичного советского сабантуя: жареная картошка с чесноком, курица с хрустящей корочкой из духовки, дешёвый дым «Опала» и сладковатые женские духи. У вешалки высилась гора разнокалиберной обуви — от растоптанных кед до приличных чехословацких туфель на каблуке.

Квартира была типичной сталинкой с остатками былой номенклатурной роскоши: трёхметровые потолки с потрескавшейся лепниной, массивные двери с матовыми стёклами, пожелтевшие обои с тяжёлым тиснением.