— Винни, — голос Толстяка показался мне даже мягким. Во всяком случае, чересчур мягким для такой туши! Бархатный баритон, почти ласковый. Как у дядюшки, который угощает племянника конфетами. Вот только от этой ласковости по спине пробегал холодок. — Заходи. Садись.

Он указал сигарой на стул перед столом. Обычный деревянный стул, без подушки, без подлокотников. Стул для подчиненных. Стул, на котором нельзя расслабиться.

Я сел, стараясь двигаться как Винсент. Развязно. С ленцой. Откинулся на спинку, раздвинул ноги, положил руки на колени. Поза уличного парня, которому море по колено. Тело помогало, оно помнило эту позу, как пианист помнит гаммы. Лицо я контролировал хуже. Но надеялся, что в полутьме этого не видно.

— Как поживаешь, Винни? — спросил Толстяк, и было в этом вопросе столько же искреннего интереса к моему самочувствию, сколько во фразе стоматолога «Вам не больно?», когда сверло уже визжит внутри зуба.

— Нормально, — я пожал плечами. Голос вышел хриплый, но ровный. Спасибо, Винсент. Хоть связки у тебя подходящие.

Толстяк затянулся сигарой, выпустив облако дыма, которое поплыло к потолку, слоясь и закручиваясь в тусклом свете люстры. Посмотрел на меня сквозь эту дымовую завесу. Молча. Долго.

Пауза. Классический прием давления. Я использовал его сам, на сеансах, когда нужно было заставить клиента заговорить первым. Молчание создает вакуум, а люди боятся вакуума. Заполняют его словами, обычно лишними, обычно тем, что хотели скрыть. Знал ли Толстяк теорию? Вряд ли. Но практика у него была покрепче моей.

Я молчал. Не потому что знал прием, а потому что не знал, что сказать. Толстяк усмехнулся. Уголок рта чуть дрогнул, не более того.

— Нормально, говоришь, — он взял сигару, стряхнул пепел в тяжелую хрустальную пепельницу, стоявшую перед ним. Пепельница была чистая. Значит, кто-то регулярно ее опустошал. Кто-то, чьей единственной работой, возможно, было содержать эту пепельницу в идеальном состоянии. — Ты мне тут не ври, Винни. Мне врать не надо. Мне врут все: моя жена, мой доктор, мой парикмахер. Все врут. Но ты не ври. Потому что я знаю правду. Я всегда знаю правду.

Он открыл ящик стола. Достал толстую записную книжку в кожаном переплете, потертом от многолетнего использования. Положил перед собой, раскрыл на заложенной странице. Я увидел столбцы цифр, написанных аккуратным мелким почерком. Бухгалтерия. Настоящая бухгалтерия, не та, которую показывают налоговикам.

— Пятьдесят тысяч, — сказал Толстяк, и голос его не изменился ни на полтона. Все тот же бархатный баритон, все та же дядюшкина ласковость. — Пятьдесят тысяч, Винни. Ты помнишь эту цифру?