Я кивнул.

— Скажи вслух. Я хочу слышать, что ты помнишь.

— Пятьдесят тысяч, — повторил я.

— Хорошо. А теперь давай посчитаем, — он провел толстым пальцем по строчкам в книжке. Палец двигался неторопливо, палец человека, у которого есть все время мира. Не то, что у меня. — Срок был три месяца. Прошло… — он поднял глаза, — шестьдесят семь дней. Остается двадцать три. Чуть больше трех недель, если округлить. А теперь вопрос: вернул ли ты что-нибудь из долга за прошедшие шестьдесят семь дней?

Воспоминания в голове молчали. Что делал Винсент эти два с лишним месяца? Пил? Дрался? Лежал на грязной панцирной кровати, глядя в потолок и жалея себя? Судя по состоянию, в котором я обнаружил его тело, все три варианта были правдой.

— Нет, — сказал я.

— Нет, — эхом повторил Толстяк. Записал что-то в книжке. — Пятьдесят тысяч за оставшиеся двадцать три дня. Это… — он поднял глаза к потолку, губы чуть шевельнулись, — Две тысячи сто семьдесят четыре доллара в день. Каждый день. Без выходных. Без праздников. Без Рождества. Ты планируешь зарабатывать две тысячи сто семьдесят четыре доллара в день, Винни?

Я промолчал. Потому что любой ответ был бы неправильным.

Толстяк закрыл книжку. Положил на нее ладонь, широкую, с короткими пальцами, унизанными перстнями, и эта ладонь накрыла книжку целиком, как крышка гроба накрывает то, что внутри.

— Я скажу тебе кое-что, Винни. Не потому что мне тебя жалко. Мне никого не жалко, я разучился лет двадцать назад. А потому что твой покойный дедушка, царствие ему небесное, однажды сделал мне одолжение. И я его не забыл. Я ничего не забываю.

Он снова затянулся сигарой. Дым клубился вокруг его большого, круглого лица, и на мгновение мне показалось, что я сижу не перед мафиозным капо, а перед буддийским божеством из тех, что ставят в китайских ресторанах: толстый, улыбающийся, всезнающий. Только вместо лотоса сигара «Монтекристо», а вместо просветления записная книжка с долгами.

— Ты идешь ко дну, мальчик, — продолжил он. — Ты проигрываешь деньги, которые тебе не принадлежат. Ты пьешь, пока не падаешь мордой в стол. Ты дерешься с людьми, с которыми драться не надо, и лижешь задницу людям, которых надо бы поставить на место. Ты не уважаешь себя. А человек, который не уважает себя, — он наклонился вперед, и стул под ним жалобно скрипнул, — не может уважать других. А кто не уважает других, тот опасен. Не в хорошем смысле. В плохом. Понимаешь разницу?

— Понимаю, — сказал я. И я понимал. Черт возьми, я это понимал лучше, чем он мог себе представить. Слово в слово я говорил похожие вещи десяткам клиентов в своем кабинете. Про самоуважение и уважение к другим. Про деструктивные модели поведения. Про порочный круг саморазрушения. Только я использовал термины, а Толстяк обходился без них. И, подозреваю, его терапия была эффективнее моей.