Я застонал. Голос прозвучал чужим: хриплым, низким, прокуренным. Как будто тот же неведомый мучитель заменил мои голосовые связки на наждачную бумагу.

Попытался открыть глаза. Веки словно налились свинцом. Левое открылось легче, правое еле-еле, словно опухшее. Сквозь слезящуюся пелену я увидел потолок. Грязно-желтый, с разводами от старой протечки, лампочка без абажура болтается на скрученном шнуре. Определенно не рай. Впрочем, учитывая мою профессию и количество разрушенных семей, это было предсказуемо.

Я попытался сесть, и чуть не упал обратно от головокружения. Тело не слушалось. Точнее, слушалось, но как-то неправильно. Руки двигались слишком тяжело, грудь казалась шире, ноги длиннее.

— Что за… — я снова услышал этот чужой хриплый голос и замер.

Медленно, превозмогая тошноту, поднял руку перед лицом.

Это была не моя рука.

Определенно. Не. Моя.

Широкая ладонь с короткими толстыми пальцами. Костяшки покрыты шрамами, белыми полосками старых порезов. Волосы на предплечье густые, черные. На запястье дешевые часы «Timex» с треснутым стеклом. А там, где должно быть родимое пятно (у меня оно было с рождения, на левой руке, между большим и указательным пальцем) ничего нет. Зато между указательным и средним красовалась любительская татуировка — криво наколотый крест.

Я уставился на эту руку, пытаясь заставить мозг работать. Галлюцинация? Кома? Предсмертный бред умирающего мозга, который рисует мне последнюю фантазию перед окончательным отключением?

Вторая рука оказалась такой же чужой. Тоже шрамы, тоже татуировка, на правом предплечье надпись готическим шрифтом: «OMERTÀ». Я слышал это слово. Кодекс молчания сицилийской мафии.

— Нет, — я покачал головой, и боль в висках взорвалась фейерверком. — Нет, нет, нет…

Огляделся по сторонам, цепляясь взглядом за детали, пытаясь понять, где я.

Комната. Маленькая, метров двенадцать от силы. Обои грязно-коричневые, местами отклеились, обнажая серую штукатурку. Железная кровать, на которой я лежал, панцирная сетка провисла почти до пола, матрас продавлен посередине, пружины жалобно скрипели при каждом движении. Простыни серые от времени и стирки, пахли потом и дешевым порошком.

У стены комод из прессованной древесины, облезлый, с отвалившейся ручкой на верхнем ящике. На нем пепельница, доверху забитая окурками «Marlboro», пустая бутылка из-под пива «Rheingold», помятая пачка сигарет, зажигалка «Zippo» с выцветшей надписью.

Слева окно, занавешенное выцветшей тряпкой вместо штор. Сквозь щель пробивался свет, яркий, утренний. Я слышал звуки улицы: гудки машин, крики на английском и итальянском языках, лай собаки, громкую музыку из открытого окна напротив.