— Я ничего не хочу сказать, — я поднял ладони в примирительном жесте. — Я просто объясняю, как устроен мир. Деньги текут вверх по лестнице, Джеки. И если на одной из ступенек образуется дыра, тот, кто стоит наверху, смотрит вниз и спрашивает: кто виноват? И ответ ему обычно не нравится.

Молчание. Сторож за мутным стеклом двери уже не просто нервничал, он, кажется, начал молиться. Или ругаться. На таком расстоянии разница между молитвой и бранью чисто косметическая.

— Подожди тут, — Джек тяжело поднялся, опираясь на палку.

Хромота у него была настоящая, не прозвище ради красного словца. Левая нога сгибалась в колене под неправильным углом, след то ли автомобильной аварии, то ли неудачной встречи с кем-то, кому он тоже вовремя не заплатил.

Он вышел через заднюю дверь. Я слышал, как скрипят его шаги по бетонному полу склада, потом звук открываемого металлического ящика, потом наступила тишина, которая длилась ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы в последний раз подумать «может, не отдавать?» и принять единственно верное решение.

Джек вернулся с конвертом. Бросил его на стол. Конверт был тонкий, пять тысяч в купюрах по сто не занимают много места.

— Здесь все, — сказал он. — Пересчитай.

— Не буду, — я убрал конверт, не открывая. — Я тебе доверяю, Джеки.

Ирландец посмотрел на меня так, как смотрят на фокусника, который только что распилил женщину пополам и собрал обратно: с восхищением и подозрением одновременно.

— Ты странный, Ла Руссо, — сказал он.

Я встал.

— Приятно было побеседовать, Джеки. Тони свяжется с тобой насчет деталей аренды. Жди звонка.

И вышел, не оглядываясь. Потому что оглядываться значит сомневаться, а я не мог себе этого позволить. По крайней мере, не здесь и не сейчас.

На улице вечерний Бронкс шумел, как испорченный телевизор: машины, крики, откуда-то из открытого окна неслось диско, Донна Саммер жаловалась на горячую любовь, и нью-йоркская весна семьдесят восьмого года, пахнущая выхлопными газами, жареным луком и чьими-то несбывшимися надеждами, обдавала лицо теплым ветром.

Двадцать тысяч. Пятнадцать от Тони, пять от Джека. Минус то, что нужно на жизнь… Долг сократился примерно до двадцати девяти-тридцати тысяч. За неделю. Неплохо. Для бывшего психолога, который еще десять дней назад не мог отличить «Монте-Кристо» от «Монте-Карло» и знал об итальянской мафии только из кино, которое еще не снято.

Но радости не было. Была усталость. Такая, которая приходит не от физического напряжения, а от постоянного балансирования на грани.

Когда каждое слово как шаг по минному полю. Когда каждый взгляд собеседника нужно прочитать, расшифровать, правильно на него ответить. Когда ты одновременно играешь три роли: Винсента для окружающих, Геннадия для себя и кого-то третьего, кем ты постепенно становишься, для всех остальных.