Я, в какой-то мере сведущий в технике XXI века, ничего подсоветовать не мог, ибо всё, что знал об устройстве железнодорожного локомотива, сводилось к тому, что он длинный, чёрный, со множеством красных колёс, а из трубы валит дым. Черепановы, два первых паровых трактора построившие, уже разбирались в сей технике несравнимо лучше меня, что уж говорить о заносчивом шотландце.

Только Аносов немного в стороне остался. Он понял, что корифеев в механике и без него собралось довольно, оттого вернулся к любимому делу — железным сплавам, ибо грош цена изобретательской выдумке, ежели нет прочного материала, дабы опробовать её в металле. Английское слово «стилл» постепенно превратилось в русское «сталь», а усилиями горного инженера сие понятие наполнилось твёрдым и матово блестящим содержанием.

Неприметно и неизвестно для Запада, ибо Мэрдок никого не уведомил о месте своего нахождения в России, росла на Урале новая столица металлургического и парового дела.

* * *

Я вернулся в Москву к лету 1828 года и застал её бурлящей. Демидов сколотил Партию прогресса, опиравшуюся на купечество-промышленников-банкиров, мелкого служивого дворянства и разночинцев. Ему оппонировала Монархическая партия, её сложили вернувшиеся из ссылки и каторги дворяне, отправленные туда Пестелем и Строгановым. Свободу мы им вырвали, как я обещал Демидову под гитару в Нижнем Тагиле, только использовали они её против освободителей, заявив: прогнали фюрера, и на том спасибо, сами валите прочь.

Романовы с регентом изображали, что парят над партийными разногласиями подобно орлу над горным хребтом. Но последнему половому в трактире ясно было, на чьей стороне их симпатии — монархистов, жаждавших реставрации абсолютизма, или демидовцев, ратовавших дать право голоса на думских и губернских выборах всем подданным, включая магометан и иудеев; о женщинах, понятное дело, даже вопрос не вставал.

Демидов держался в кресле премьер-министра, даже самые заядлые монархисты понимали: тронь его, и державу охватит новая смута. Но кресло его шаталось, как и финансы государства. От наших паровых успехов зависело: останется ли он у руля или отдаст пост консерватору.

Приехав в Москву, я постарался обнадёжить его, рассказывая об Урале.

— Знай же, наш Аносов оказался любителем Пушкина, к месту и не к месту привык его цитировать. Однажды котёл порвало. Господь уберёг, только Павлу Петровичу по голове изрядно приложило, с ног сбросило. Уж испугались за него, а он глаза повернул и прямо с полу говорит: «Когда великий Глюк явился и открыл нам новы тайны, глубокие, пленительные тайны»… Смотрит странно, взгляд мутный. Спрашиваю — о чём ты? Павел головой встряхнул, меня заметил, будто за день впервые увидал. Объясняет: это просто кусочек из пушкинского «Моцарта и Сальери». С тех пор, ежели что в Нижнем Тагиле криво выходит, мы говорим — «Глюк явился». Либо попросту — «глючит». Великий композитор, верно, в гробу переворачивается.