Лицо гостьи озарилось ужасом, но — на долю мгновения — счастьем. После нее еще несколько посетителей заботливо спросили, не больно ли мне ходить и лежать. Я слышала, как Дрей давится смехом из кухни. Меня тоже взяло странное веселье. Сколько можно пытаться произвести на них то самое надлежащее впечатление?

Когда в лавку ворвалась наша самая известная сплетница — бабка Сумиха, которая, по словам Олова, рассказывала, как я бежала от Волков голой, синей и хромой, я решила, что не хочу быть девочкой для битья даже в слухах. И в беседе «проговорилась»:

— … хорошо все с тех пор, как от Волков сбежала. Ой…

Сделав вид, что фраза вырвалась случайно, я скорее замолчала, поспешно заворачивая ей растирку для ног.

— Так ты сбежала⁈ — Сумиха выпучила круглые глаза.

— Да, только никому! — сокрушенно произнесла, с удовольствием осознавая, что наживка проглочена. — Я вам правду расскажу, как было. Как женщина женщине, хорошо?

— Никому! — мгновенно поклялась бабка, с жадностью хищника тесно подходя поближе к разделяющему нас прилавку. Я наклонилась к ней.

— Дело было так: меня решили отпустить пораньше не просто за хорошее поведение, а потому что я ничего не воровала. Это же все знают? — говоря таинственно-громким шепотом, я проследила за подтверждающим кивком. — Вот и Волки поняли. А они строгие: если наказывают, так всерьез, если извиняются, так не стесняются. Предложили они мне выбрать — или тушу лося в подарок или любого Волка на ночь. Если я хочу.

Сумиха навалилась огромной грудью на прилавок, так что тот скрипнул.

— А ты⁈ — ее голос был страшным. Это был голос человека, нашедшего золотую жилу. Я зачем-то воровато оглянулась, и прошептала:

— А я подумала… Женщина я одинокая, зачем мне лось? Что я, лосей не видела? И согласилась на Волка. Собрали они, поставили они, значит, передо мной холостых в шеренгу… Те разделись — ну, чтобы во всей красе быть. Порядок у них такой.

Рот Сумихи восторженно приоткрылся, она даже не моргала.

— Пошла я, разглядываю… А они все такие… большие. Как лоси. Стоят, мускулы напрягают… Кто чем поворачивается: одни боком, другие передом…

Я одним щедрым жестом показала ей размер с локоть длиной.

— Ну!

— И тут, вижу, ОН. Самый красивый! Клыки блестят, глаза светятся, грудь — вот такая, шерстяная, — тут я развела руками на манер человека, который хочет обнять стену. — Его, выбираю, говорю. В общем, извинялся он всю ночь за всех, хорошо извинялся…

Быстро развязав платочек, я показала ей шею.

— … а утром говорит — никуда я тебя не отпущу, оставайся со мной жить. На ногах ходить не будешь, на руках носить буду. А я и думаю: интересно, конечно, да как мне домой-то вырваться⁈ Матушка же старенькая, одну не оставить…