— Чую! Ах, ты мелкая оса! Действует твоя отрава! — Дрей подкинул меня разок, поставил на пол и тут же смял в объятиях. Мне показалось, что меня от души обнял медведь. — И метку Таора на тебе — слабо, но чую!

— Здо… рово… — пискнула, ощущая, как трещат ребра. Дрею сейчас было не до соблюдения права собственности. — Ты меня… пом… нешь.

— Прости! — Волк сиял. — Спасибо, Аса!

Он поцеловал мне руки, больше всего сейчас напоминая уже не сурового Волка, а счастливого щенка. Потирая бок, я смотрела на него улыбаясь. Искренняя радость за Дрея сняла с души значительную часть переживаний.

«Действует настойка!»

День мы с ним провели неожиданно не скучно. Воодушевленно закапав под язык щедрую дозу уже спиртовой настойки и мужественно вытерпев проделки собственного горла, занятий себе Дрей нашел много. Начал он с педантичной ликвидации источников волчьего запаха: собственноручно постирал себя, свои вещи, и даже мое постельное белье. От помощи отмахнулся.

— Не лезь, поляну готовлю я, — он фыркал на мои попытки отобрать стирку. Было видно, что Дрею не чужда работа по дому.

— Я по рождению из простых, — оживленно делился он, по-домашнему сидя на кухне в мамином чепчике и нашей же простыне, обернутой вокруг бедер. — Все сам, не белоручка как лютый твой.

Гордясь своим скромным происхождением, Волк фыркнул явно в сторону «белоручек», любовно орудуя при этом крючком. Хорошее настроение вернулось к нему вместе с надеждой. Смешно склонившись могучими плечами над вязанием, Дрей плел себе повязку на голову. Я же с удовольствием в очередной раз слушала, что вредный «лютый» — мой.

— … Таор из урожденных высокородных, всю жизнь с мечом в лапе скачет, остальное ему подносили. А такие как я — будьте так любезны, сами, ручками. Ты лавку открывай, Аса. Все должно выглядеть как обычно.

Дрей тщательно натерся сосновыми иголками и от него разносился густой запах сосны, совсем как от Таора. Теперь я поняла, почему Таор всегда так вкусно пах хвоей — Волки сбивали собственный запах намеренно, в охотничьих целях.

Следуя инструкции, я открыла лавку, и до вечера стояла за прилавком, отбиваясь от желающих узнать, что произошло со мной у «зубастых людоедов». Кажется, ко мне на огонек сегодня решила заглянуть вся деревня. Спрашивали какую-нибудь ерунду, вроде укропной настойки и жадно забрасывали вопросами, заодно разглядывая. Я скрыла следы на шее платком, синяки на руках закрыла рубашкой и без утайки рассказывала односельчанам только про самый первый день. Говорила, что стирала, мыла, готовила… В общем, максимально разочаровывала слушателей, жаждущих интересных, а лучше — постыдно-ужасных деталей моего плена. Про матушку спрашивали — я говорила, что она ушла в лес молиться. Местные понимающе качали головами: как и я, они давно привыкли к этой ее особенности.