— Дурак ты, Костя, и шутки у тебя дурацкие, — сердито буркнул Фурсов. — Но дело говоришь: народ у нас хороший, проверенный, и денежки имеются. Может и выгорит чего.

— Может, и выгорит, — я не стал спорить. — И затея хороша. Завтра же съезжу к уважаемому Соломону Рувимовичу. Попробую добыть капиталов под ваши… авантюры.

— Много не нужно, Вовка, — пояснил Фурсов. — Несколько палаток выкупить или место в павильоне — уже хорошо будет, для начала. Конторку на Садовой организуем.

— И машину? — с надеждой спросил Петропавловский, ныряя обратно на диван. — И машину, да?

— И машину, куда ж без нее. — Я устроился в кресле напротив. — В тысячу, а то и в две обойдется, если не совсем ржавая — но вещь нужная, в хозяйстве пригодится.

— Ну, тогда по рукам. — Фурсов широко улыбнулся и шагнул вперед, протягивая здоровенную лапищу. — Я тогда своим передам, что…

Договорить он не успел. Помешал шум: в соседней комнате что-то едва слышно скрипнуло. То ли мебель, то ли оконная рама — а может, просто подала голос видавшая виды рассохшаяся половица.

— Ты слышал? — прошипел Фурсов. — Там что, кто-то есть⁈

— Нет. — Я махнул рукой. — Просто сквозняк.

— Да уж, сквозняк. Пойду-ка проверю.

— Не надо! — Я едва успел поймать Фурсова. — Сказано же — нет там никого.

— Не по-о-онял, — протянул Петропавловский, прищуриваясь — и вдруг вытаращился так, что его глаза стали чуть ли не втрое больше. — Понял! Понял, ваше высокоблагородие!

Удивительно, на что способна человеческая мимика — особенно на хитрой подвижной физиономии, напоминающей одновременно семинариста, бандита и даже немного мушкетера из романов Дюма. Петропавловский покраснел, вскочил с дивана и, подхватив Фурсова под локоть, потащил в прихожую.

— Приносим свои извинения, братец, — выпалил он. — Больше не повторится!

— Да чего на тебя нашло, дурья башка?

Фурсов вяло дернулся, но всерьез вырваться не пытался — хоть явно и не успел еще сообразить, почему его так настойчиво тянут к выходу.

— Что нашло? — Петропавловский на ходу ловко засунул ногу в ботинок. — Пойдем, уважаемый, я тебе на улице как раз все и объясню. А его высокоблагородие тревожить не смей — человек занят!

Когда дверь за моими товарищами с грохотом закрылась, я не выдержал и засмеялся. Громко, во весь голос. Так, что стекла и хрустальная посуда в стареньком серванте сердито зазвенели — видимо, квартира еще не успела привыкнуть к молодецкой удали и по привычке ожидала от нового жильца тишины и покоя.

— Ну хватит уже! — Я рукавом стер выступишие от смеха слезы. — Выходи давай — чего прячешься?