Просто все вдруг стало совершенно неважным: и едва оживший Фурсов на первом этаже, и Петропавловский, и прислуга, и особняк, и весь город за его стенами. И любые правила, которые, казалось, только и ждали, чтобы их нарушили. Я успел подумать, что кто-нибудь внизу непременно услышит звон разбитого ночника — Вяземская снесла его с тумбочки изящной ножкой, когда стягивала совершенно ненужный халатик.
А потом исчезли и комната, и кровать, и весь прошедший день, который нам обоим, похоже, хотелось побыстрее забыть — любой ценой.
Остались только мы.
Глава 24
Пробуждение оказалось… странным. С одной стороны, жаловаться на моем месте стал бы разве что безумец: широкая и мягкая постель, приятный утренний полумрак, теплые лучики, кое-как просочившиеся через щели в шторах. И женщина рядом — юная, красивая, да еще и обладающая не только могучим Талантом, а еще и княжеским титулом, к которому прилагались семейный капиталы, связи и положение в обществе и при императорском дворе.
Кто-нибудь другой, пожалуй, и вовсе умер бы за такое.
Я же оставался самим собой, а вот умереть… Нет, смерть мне, пожалуй, не грозила. Точнее, не так: с самого первого дня в этом мире она всегда ходила где-то рядом, и все же наши ночные выкрутасы с Вяземской определенно не могли остаться без последствий — тех или иных.
Да еще и с таким количеством свидетелей. Фурсову, пожалуй, было не чужих амурных приключений, Петропавловский вряд ли станет болтать лишнее, а уж дворецкому по должности положено уметь держать язык за зубами. Но даже прислуга в доме Вяземских ходит по струнке, наш внезапный ночной визит застали и горничные, и еще неизвестно кто. В конце концов, всех я мог и не видеть. И кто-нибудь непременно пожелает поделиться сплетнями: если не бабуся, то одна из девчонок — наверняка.
И это не считая шума, который слышала вся округа. Да и дорогую машина с дырками от пуль прямо под окнами особняка ее сиятельства сложно было бы не заметить. А уж если кто-то еще и знал, кому именно она принадлежит… В общем, поводов для слухов уже к обеду будет более чем достаточно. В моем мире высший свет «съедал» собственных детей и за меньшие прегрешения — а здесь пропасть между аристократией и даже самыми состоятельными из простых смертных шире в несколько раз. Талант дарует не только сверхчеловеческие возможности, но и особое положение в обществе. А заодно и поднимает на такую высоту, с которой очень больно падать.
Ведь noblesse, как известно, oblige.
Чтобы отвлечься от тягостных мыслей, я принялся любоваться Вяземской. Благо, было чем: ночью нам определенно стало слишком жарко, чтобы укрываться, и ее сиятельство так и заснула в чем мать родила. На расстоянии вытянутой… ну, допустим, руки.