Я двигаюсь резко, хаотично вспоминая всё, что когда-либо могла читать о перевязках в дворцовой библиотеке. Но знаний было слишком мало, да и если те и были, то только книжные. На деле меня никогда в жизни бы не подпустили к раненому. Поэтому толку от меня... да оказалось, больше, чем от орков.

Наша связь ведёт мои руки. Я чувствую, куда нужно нажать сильнее, чтобы пережать сосуд, где промыть тщательнее.

Он подобных познаний становится жутко, а прикосновения кажутся интимными до неприличия. Приходится приспустить Ошнару штаны, чтобы посмотреть, не распространилась ли скверна ниже.

Перевернуть его помогают бесполезные, но хотя бы сильные подчинённые.

Пока я работала, он бормотал что-то в полубреду. Сначала это были лишь проклятия на мою голову, на голову Виктора, на всех людей.

Теперь слова становятся спутаннее.

— …тихо всегда… внутри… как в пещере пустой… — его голос был слабый, но всё равно громче, чем человеческая речь.

Я замираю, прислушиваясь, продолжая накладывать повязку. Почему-то это кажется важным.

Народная песнь? Ему пели колыбель на ночь?

— Нужно было… почувствовать… что-то. Что угодно… даже ненависть… она… горячая… — он поворачивает голову, его мутный взгляд устремляется куда-то в пространство. — Ритуал… идиот шаман сказал… будет больно… но будет… громко… внутри… хорошо, приятно.

Это не песнь, не колыбель. Сердце у меня падает к мыскам. Ошнар согласился на связь не только, чтобы получить человеческую рабыню? Он согласился, потому что был пуст... мертв внутри? И наша связь, даже наполненная болью и ненавистью, была для него лучше, чем ничего? Она давала ему то, чего он был лишен — ощущение жизни, пусть и через мучения?

Это... безумие!

— …и теперь… столько всего… — он пытается усмехнуться, но с клыков срывается лишь болезненный хрип. — Твоя ненависть… такая острая… твой страх… он сладкий… а эта боль…

Он замолкает, застонав, когда я туже затягиваю повязку.

— …если сейчас сдохну… — выдохнул он почти неслышно, — то… я счастлив. Столько… всего почувствовал… впервые.

Его голова бессильно падает на грудь.

Он потерял сознание.

А я так и сижу на корточках перед ним, вся в его крови, с трясущимися руками. Вся моя ненависть вдруг кажется бесполезной и глупой.

Слишком многое навалилось, лишком много печальных откровений для одной меня.

И они страшнее любого оскала клыков, любой угрозы изнасилования.

Орки практически незаметно поднимают вождя и несут в пещеру. Я плетусь следом, тупо глядя в их мощные исцарапанные мечами спины.

— Тупица, живи, — один из орков бросает оскорбление вождю, когда его укладывают на постель из шкур.