Я хочу скрыться. Мне противно, что меня оценивают, как ювелир неизвестную породу.

— Ноги длинные, — произносит он задумчиво, проводя грубой ладонью по моему бедру через тонкую ткань платья. Я вздрагиваю, как от удара. Прикосновение обжигает, и не только из-за грубости. Через нашу связь я чувствую любопытство. Этот холодный, отстраненный интерес. — Бегать смогут. Таскать воду тоже.

— Что?

Брови приподнимаются от эмоций.

А его рука движется выше, к талии. Пальцы сжимают мой бок, оценивая.

— Худющая. Ребра прощупываются. Но кость крепкая. Поживёшь ещё. Стой и не рыпайся, а то сломаю тебе что-нибудь. Случайно.

Я сжимаю зубы, пытаясь забыться, уйти в себя, но наша связь усиливает каждое ощущение.

И самое ужасное я чувствую смутное, глухое тепло внизу своего живота. Моё тело реагирует на грубую силу, на животную доминантность. Меня от этого тошнит.

Я не хочу. Но хочет он.

— Долг… — выдыхаю я, пытаясь отвлечь и его, и себя. — Выплачен? Мой народ… им уже лучше?

Ошнар издает короткий, похожий на лай смех. Его рука скользит к моей груди, сжимая её так, что становится больно.

Я ахаю, пытаясь отшатнуться, но он держит меня легко, почти не прилагая усилий.

Терпеть... надо чуть-чуть протереть, узнать, что с королевством, а потом ударить врага по длинным зубам.

Если боги смилостивятся, то клыки поломаются, а я сбегу.

— Твой долг?— он наклоняется ко мне, его дыхание пахнет мясом и специями. — Твой долг только начинается, девочка. Ты заплатила за то, чтобы у них был шанс. Чтобы мор отступил. А выздоровеют ли они… это зависит от того, насколько хорошо ты будешь служить.

Его слова, как удар ножом. Значит, нет гарантии. Виктор мог соврать? Нет, лорд никогда не обманывает, никогда не ошибается. Раз он сказал, что я должна потерпеть с месяц, то я выстою. Чего бы мне это не стоило.

Орочья рука теперь лежит на моей груди, и я понимаю, что во мне зарождается возбуждение. Чужеродное, неестественное и безумно мощное. Оно пульсирует где-то глубоко в орке и отзывается мерзким эхом во мне.

И Ошнар удивлен этому? Он не ожидал, что тело человеческой девушки может вызвать у него что-то, кроме презрения? Это удивление я чувствую так же четко, как и его пальцы, сжимающие меня.

— Грудь маленькая, — бормочет он, как бы оправдываясь перед самим собой. — Но упругая. Человеческие самки… интересны.

Другая его рука опускается ниже, скользит по моему животу, прижимается ладонью к самому низу.

Я замираю, в глазах темнеет от смеси ужаса и позорного возбуждения. Он чувствует всю дрожь моего тела, каждое предательское биение сердца. А стучится о рёбра оно дико.