— Прочитай, это текст.

— Какой… — И тут до меня дошло, что она законспектировала предстоящий разговор, а потом выучила, чтобы не растеряться.

— Ты это… заучила⁈ — удивился я.

— В общих чертах. Рома только посмотрит на меня, и я цепенею.

Я пробежался по тексту: то же самое, о чем мы говорили позавчера, только развернуто.

— Что скажешь? — поинтересовалась мама.

— Вначале сказать вот это, что время прошло, жизнь продолжается, бла-бла, а потом спросить, как он видит ситуацию и чего бы хотел. Выслушать его и лишь затем озвучить свои желания, без двухсот долларов за участок, их использовать, если он начнет торговаться. Поняла?

— Да, — кивнула она и повторила, что отступные за участок использовать для торга.

Предупредив Гайде, что уходим, мы направились к отделению, где работает отец, мама еще вчера договорилась с ним о встрече и вот бледнеет, потеет, трясется.

— Ничего неприличного и незаконного ты не требуешь. Другая на твоем месте попыталась бы его разуть и раздеть, а ты откупные предлагаешь, все вполне справедливо.

— А если он не согласится? Если захочет портить мне жизнь?

— Подавай на алименты, — развел руками я. — Тогда ему ничего на жизнь не останется, тем более, ты сейчас официально безработная.

Вроде мама немного успокоилась. Мы остановились в тридцати метрах от ментовки, я взял маму за руку, заглянул в глаза.

— Все должно быть хорошо. Поняла?

— Все будет хорошо, — неуверенно улыбнулась мама и пошла по аллее к отделению.

Я решил понаблюдать за ней со стороны. Вряд ли отец займется рукоприкладством, но мало ли. Я прислушался, не свистят ли раки на горе: не свистели. Всегда существовала вероятность, что даже отец стал человеком.

Мама остановилась возле деревянной зеленой скамейки, обхватила себя руками. Я спрятался за кустами сирени, меня за ними не видно, зато я в прорехах между листьями все отлично вижу. Из ментовки вышел отец, направился к маме широким шагом. Мама сперва вскинула голову, потом ссутулилась, напряглась. Отец остановился напротив нее, кивнул на скамейку и уселся, похлопал рядом. Мама села.

Я чуть сместился, чтобы лучше их видеть. Сперва говорила мама — поначалу с опаской, но все более распаляясь. Закончив, посмотрела в лицо отцу. С такого расстояния, да из-за кустов не видно деталей, но готов был поспорить, что он улыбнулся. Не улыбнулся даже — растянул рот, как удав, готовый заглотнуть добычу. А потом заговорил — без интонации и жестов, не шевелясь. Он говорил и говорил, причем что-то неприятное — мама вскочила, но он схватил ее за руку и вернул на место — рывком, будто ослушавшуюся рабыню. Положил руку на спинку скамейки, приблизил свое лицо к ее лицу…