— Спасибо. А в больницу — ни за что! Как вспомню… Борь, я чего хотел-то… Ты много не пей, а? Ты мне расскажи, что тут последние восемнадцать лет происходило. Краткий, так сказать, курс истории КПСС. А то ничего же не понимаю…
— КПСС-то больше нет, — сказал Борис. — Что ж, давай, расскажу. Восемнадцать лет, говоришь. Восемьдесят третий, значит… Нет, начну на год раньше — со смерти Брежнева.
…Коньяк усидели. Вино пить не стали — Максим опасался, что рассказчика совсем поведет. Несколько раз из дома выглядывала недовольная Вера — зачем-то пыталась остановить разговор. Борис, однако, оказался в подпитии довольно решительным и своенравным.
И излагал вполне связно и, показалось Максиму, более-менее объективно. А рассказ об августовском путче, о двух ночах, проведенных Борисом у Белого дома, получился еще и впечатляюще ярким.
Надо же, мимоходом отметил Максим, как раз в эти самые дни меня, идиота, били в мининском сельсовете и определяли в лагпункт 44-бис.
Борис довел повествование до конца.
Пожалуй, все сходилось. Нет, возможно, конечно, что это все-таки еще одно параллельное пространство. И не исключено, что дома не было никакой перестройки, никаких путчей, никаких приватизаций, страна не распалась, не воевали друг с другом армяне и азербайджанцы, грузины и абхазы, молдаване и какие-то приднестровцы, русские и чеченцы, все идет, как шло, все стабильно, величественно и безнадежно.
Но — вряд ли. Максим чувствовал — вряд ли. Домой он попал, именно домой. Скорее всего.
И волкодав здесь — околел.
Наташе бы все это рассказать, с тоской подумал Максим.
Да, волкодав околел. Вот только родной мир стал совсем, совсем чужим.
54. Понедельник, 2 июля 2001
54. Понедельник, 2 июля 2001
— Заходите, присаживайтесь.
Бубень уселся на скамью у дальней стены.
— Закуривайте, — предложил начлаг.
— Спасибо, гражданин майор, — вежливо ответил Бубень, — я своих покурю.
Он выудил из кармана бушлата беломорину, неторопливо обстучал ее, смял бумажный мундштук, зажал папиросу в зубах. Начлаг покачал в руке коробок спичек, но авторитет, усмехнувшись, снова полез в карман, извлек массивную самодельную зажигалку, чиркнул колесиком. Зажглось с пол-оборота.
— Гордый, — безразличным тоном произнес особист, присевший на подоконник.
Бубень пожал плечами. Лицо его не выражало ровным счетом ничего. Или — все что угодно можно было прочитать на этом лице. Равнодушие — делайте, что хотите, мне все равно; независимость — вы сами по себе, я сам по себе; превосходство — видал-перевидал я вашего брата, вы против меня шавки и никто более, хоть и можете свинца в затылок вогнать прямо сейчас, но только все одно шавки; брезгливое презрение — псы вы шелудивые…