— Что уж… Кратчайшим путем… Объявляю решение: подполковнику Устинову предоставляется карт-бланш. Условие одно: господин Макмиллан не должен физически пострадать. Если он, разумеется, не чужак. Вы поняли?
— Так точно, — негромко отозвался Федор.
— И имейте в виду, — раздалось из динамиков после очередной задержки, — Владимир Кириллович также на линии.
Пауза, голос императора:
— Ни пуха, ни пера, подполковник.
Устинов промолчал: не посылать же государя к черту.
17. Среда, 24 мая 1989
17. Среда, 24 мая 1989
Спалось этой ночью Максиму совсем плохо. То есть почти не сомкнул глаз, так ему казалось.
Однако — видел сон. Значит, спал, так бывает.
Видел сон и сознавал, что это сон. Так тоже бывает.
Во сне он сначала как бы парил над огромной толпой. Полмиллиона людей. А может, и миллион. Май, тепло, а там, в толпе, даже жарко. Или, вернее, душно.
Места знакомые — вон Университет виден, а вон чаша Лужников. Да, Лужники и есть. Насыпь Окружной железной дороги, около нее трибуна. На трибуне люди, говорят что-то — Максиму не разобрать. Толпа время от времени кричит. Нет, даже скандирует. Тоже не разобрать.
Милиции много. Эти не кричат. У них рации. Переговариваются иногда — одно ухо рацию слушает, другое пальцем заткнуто.
Максим медленно снижается, проплывает над толпой, над самыми головами. Господи, одеты-то как плохо! И зубы почти у всех ни к чёрту… И запах… А лица — лица хорошие. Глаза ясные, как у детей.
Наташа где-то неподалеку, Максим это чувствует. Да вот же, тоже парит над толпой. Подплывает к нему. Ну, слава богу, а то волновался немножко.
Тревога пробегает по толпе, потом улетучивается.
А вот — что за чудесное лицо! Усталое, даже чуть-чуть сердитое — но какое же прекрасное! Лет тридцать пять, пожалуй… Все еще стройная… Вот уж у кого с зубами в порядке… И пахнет — свежестью…
Максим украдкой оглядывается на Наташу — вроде не заметила ничего.
А рядом со стройной — мужчина. Крепко ее за локоть держит, а сам раззявил рот в крике. Ну да, опять скандируют.
Нет, от мужчины пóтом несет, как от всех тут. А она, должно быть, одна во всей миллионной толпе такая. На трибуне еще большинство — и с зубами, и без запахов удушающих, а в толпе — она одна.
Максим силится вспомнить что-то — нет, никак. Тошнота мешает.
Только проснувшись, он понимает.
Люська…
…Он стоял у окна, привычно борясь с проклятым своим организмом. Утяжеления — на теле, леденец — во рту. Вот и полегче немного.
Думал о Наташе.
Как она все это выносит? Любит же, редко когда такую любовь встретишь. И на все идет, чтобы любимого потерять… Господи, как понять это?..