Наташа засмеялась.
— От тебя, Федя, — сердито сказал Максим, — не отвяжешься, я уже усвоил. Так что, грубо говоря, милости просим. А вот насчет Судьи — это паранойя.
— Мне, друг ты мой дорогой, — вкрадчиво ответил Устинов, — параноиком быть поручил известно кто. Я, чтобы ты знал, по натуре веселый и беззаботный человек. Ха-ха. Паранойя моя — по службе, ибо если взялся служить — служи. Кредо, понял?
— О господи, — пробормотал Максим.
— Не господи! — обозлился Федор. — И если бы еще только поручение! Вы же оба прекрасно знаете: то, о чем тогда в Царском говорилось, мне спать не дает. Вы все как-то… легкомысленно, что ли… или фаталистически, я уж не знаю, к этому отнеслись. А я — всерьез. Так что лучше уж я и вправду параноиком буду. — Он взглянул на Наташу, натянуто улыбнулся и спросил. — Когда стартуем, Макс?
— В одиннадцать, — ответил Горетовский. — Если отбой дадут. Насчет транспорта, Федь, озадачишься?
Раздалась первая фраза из «Оды к радости». Отбой.
14. Понедельник, 25 мая 1987
14. Понедельник, 25 мая 1987
Да, в Царском селе тогда говорилось, так уж говорилось. Не то что в Мариинском. Отрицать сильнейшего впечатления от той встречи Максим, конечно, не мог. Ощущение материализующегося кошмара. Наташа тоже испытала шок. Как воспринял разговор Румянцев, осталось загадкой.
Но и Максим, и Наташа со временем выстроили в душе барьеры. А Устинов — нет. Не сумел. Или не захотел — сознательно принял на себя ответственность. Профессионал, пусть и отставной, пусть и проторчавший годы за стойкой бара, остается профессионалом. А может, наоборот: потому и стал когда-то профессионалом, что склонность имел такую — брать на себя.
В Царское их, в том же составе, пригласили через две недели после визита в Мариинский дворец. Работа уже шла полным ходом: Максима и, как объяснил Румянцев, некоторый объем пространства вокруг него, мерили вовсю. Мерили все мыслимые характеристики, мерили по многу раз, мерили в слабых, средних и сильных полях какой-то неведомой Максиму природы, мерили перегретым в бане и вымороженным в холодильнике, голодным и сытым, трезвым, выпившим и до беспамятства пьяным. Лаборанты записывали и расшифровывали, ассистенты что-то программировали и вычисляли,
Румянцев отрывисто и непререкаемо командовал, а в промежутках застывал перед вычислителем, уставившись на его экран и не слыша вопросов. Время от времени вскидывался, принимался лихорадочно молотить по клавиатуре, затем делал записи — совершенно нечитаемые — в рабочий блокнот, снова застывал.
Поначалу вся эта суета вкупе с несколько экстремальными условиями работы утомляла Максима, но дня через три он обнаружил, что начинает привыкать. Распорядок жизни, в общем, сложился, удавалось даже выкроить два — три часа в день для связи с Верхней Мещорой. Как Максим и предполагал, молодой Бармин, исполнявший должность управляющего компанией, справлялся: извековскому капиталу ничто не угрожало. Уже хорошо.