Славный малый Устинов. Звезд с неба не хватает, но славный. Вот такой он — единственный искренний и самоотверженный единомышленник.
И еще, возможно, чудной этот шотландец. Возможно. Темна вода во облацех.
Душно, почувствовал Чернышев. И сердце все ноет. Он сунул правую руку под пиджак, помассировал грудь.
Ах, вспомнилось некстати, — Миша, Миша…
Граф привычно отогнал мысль о сыне. Сейчас необходимо — о деле.
— Спросить чаю, Иван Михайлович? — обеспокоенно спросил Талызин.
Чернышев молча покачал головой, прикрыл глаза.
Не исключаю, что ошибаюсь, подумал он. Может, и не грозит нам никакое проникновение из миров, превосходящих наш мир мощью и уступающих ему — даже ему! — способностью к сопереживанию. Может, это у меня паранойя.
Но если нет, то пренебречь — значило бы совершить ошибку, о которой действительно придется жалеть. Горько и безнадежно. И не найдется никого, кому бы покаяться.
Да, Владимир Кириллович так ни на что серьезное и не решился. А ведь, при всей условности власти императора, кое-что в его силах. Есть, опять-таки по традиции, совсем закрытые Романовские фонды. В них немало накоплено… Есть Румянцев, готовый, то ли из чисто научного интереса, то ли из каких-то все же более практических соображений, продолжать проект. Можно было бы все устроить, можно. Воля нужна.
Вот за тем я и приехал, напомнил себе Чернышев, — убедить его величество.
Пожалуй, следовало все-таки пригласить профессора. На государя его логические построения, бесстрастно и точно сформулированные, обыкновенно оказывали заметное впечатление. Но не пригласил.
Старею, старею, в который раз сказал себе экс-премьер. К закату дело.
Так или иначе, попытаюсь. Вот Ольга Андреевна сейчас здесь некстати…
Что-то все труднее дышать, осознал он.
Тяжелые двери императорского кабинета медленно раскрылись. Послышался низкий, сексапильный женский голос:
— Нет! Нет и нет! Вы можете говорить все, что вам угодно, ваше величество, но есть следы! Было нечто, было! И это нечто исчезло! И не куда-нибудь, а в ваши личные архивы! Больше некуда! И это, ваше величество, есть злоупотребление положением! Хорошо же!
Талызин сел прямо и уставился на дверь.
Чернышев попытался глубоко вздохнуть. Как чувствовал — за этим она и пришла. А Владимир Кириллович молодцом. Все-таки есть доля стойкости, не уступил.
Жданóвская вылетела в приемную. Граф повернул голову в ее сторону, приоткрыл глаза. Хороша, ничего не скажешь. Яркая, едва заметно раскосоглазая, злая, при этом улыбается во весь свой полногубый рот — ах, хороша!
На пороге кабинета возникла безупречная, подтянутая фигура — государь, несмотря ни на что, галантно вышел проводить даму. На лице императора, впрочем, читалась растерянность.