Город остается позади, когда мы поднимаемся над последними домами. Здесь, наверху, только покрытые инеем деревья, бледная полоска трассы и редкое эхо чьего-то голоса по радио. На крутом участке я вижу голубые пятна на белом фоне там, где впрыск воды застеклил поверхность; они немного отшлифуются перед гонкой, но не настолько, чтобы сделать ее дружественной. Это Ханенкамм, мы здесь для того, чтобы заставить его подчиниться, а не заводить с ним дружбу.

Под креслом горстка первых болельщиков уже бредет по дорожке к финишу с различными флагами в руках и дымящимися чашками в руках. Один из них поднимает голову, машет лифту, когда узнает в наших спортивных костюмах “настоящие”, и зовет наверх. Я поднимаю шест в знак благодарности, что, вероятно, украсит их день. Трудно оставаться скромным, когда люди так с тобой обращаются. К счастью, ледяной склон вернет меня на землю.

Наверху кресло замедляет ход и сбивает меня с ног. Я соскальзываю с разгрузки, втыкаю шесты в снег и улучаю минутку, чтобы осмотреть Ганслерн по всей длине сбоку. Классическая китцбюэльская жестокость, нечеловечески крутые ворота с замысловатыми узорами, которые заставляют вас усомниться во всем, чему вы научились со времен юниорского слалома.

Я делаю вдох, медленно выдыхаю и направляюсь к контрольной полосе.

Холодный, колючий снег гудит под моими лыжами, когда я вливаюсь в медленно движущийся поток гонщиков, пробирающихся вдоль края трассы. Тренеры стоят группами, что-то быстро говоря, руки рисуют в воздухе невидимые повороты, в то время как их спортсмены кивают, не сводя глаз с красно-синих ворот над нами. Солнце еще не размягчило поверхность; она все еще та агрессивная, соленая твердость, которая наказывает за каждую ошибку и возвращает вам малейший дисбаланс.

Я боком проскальзываю вдоль края первого поля и позволяю своему взгляду проследить линию от ворот до ворот. Сначала ритм. Всегда ритм. Этому игроку, устанавливающему курс, нравятся комбинации — смещения, которые наращивают скорость, затем более жесткая шпилька, разрушающая любое ложное чувство безопасности, затем ворота задержки, расположенные достаточно круто, чтобы поймать любого, кто опоздает. Я автоматически отмечаю их: “Вот он переворачивается, вот он поворачивается под тобой, здесь тебе нужно прийти пораньше, или ты умрешь”. Мысли проносятся в моей голове в спокойном, четком ритме, как заметки, которые я писал тысячу раз прежде.

По привычке я обыскиваю склон в поисках Луки, но понимаю, что его здесь нет. Он ушел тренировать свою чудесную подругу. В прежние времена мы кивали друг другу с абсолютно серьезными глазами, как стрелки на решающей схватке. Несколько лет назад, когда я был новичком, я ненавидел его. Мне бы никогда не пришло в голову, как сильно я буду скучать по своему сопернику.