Здесь, на острове поминовения, тоже царила тишина. Как на кладбище, коим, в определенной мере, остров и являлся. Кладбище старых мольб, отчаянных надежд, преданных забвению судеб. На острове не заводились разбойники, его избегали потусторонние создания, даже нечестивые колдуны, презревшие заветы Церкви, не проводили здесь свои ритуалы, ибо воздух острова был абсолютно лишен колдовской силы. Просто… этого места сторонились. Тысячи каменных статуй — от грубых истуканов, сложенных из валунов и скрепленных строительным раствором, до утонченных скульптурных групп — хранили в себе память о временах, что давно прошли, о людях, которых давно уж не было на свете. И от этого соседства становилось неуютно самому закоренелому грешнику. Кроме того, иногда здесь просто исчезали, как по волшебству. Был человек — и не стало его. Бесследно.
Да, здесь было очень тихо. И сумрачно. Рассветные лучи еще не скользнули поверх дворцовых крыш Мильвесса, и ночь цеплялась за власть из последних сил. Фигура в темном плаще с очень широким капюшоном была почти не видна средь каменных истуканов. Но тот, кто знал, где искать, нашел ее быстро.
Подкованные сапожки едва заметно цокали по каменным плитам. Тот, кто пришел на встречу, держал меч открыто, под мышкой, рукоятью вперед. Отменное оружие, сделанное в новомодном южном стиле, для схваток на городских улицах, что проходят быстро и ведутся только насмерть. Длинный легкий клинок, рукоять для одной руки и гарда из бронзового прута, идущего по спирали от большого пальца к мизинцу.
— Здравствуй, — с этими словами ждущий человек откинул капюшон. Только прочная сеточка не позволила рассыпаться волне длинных, тяжелых волос цвета самой темной ночи. Темные глаза сверкнули, отражая свет уходящей луны. В жесткой, потерявшей сочность осенней траве загорелись едва заметные язычки синего пламени. Колдовской огонь, текущий вдоль тщательно отмеренных и вычерченных кремневым ножом линий, хранил место встречи, закрывая от взгляда и слуха. Редкая, очень сложная магия, требующая много заемной силы, особенно здесь. Мало кто мог произвести такой ритуал. Темноволосая чародейка — могла, причем избегая расплаты, расходуя месяцы не своей, а чужих жизней.
— Здравствуй, — эхом отозвался гость, снимая кожаную треуголку. Шляпа без всякого почтения к мертвым повисла на вытянутой руке одной из статуй. Попутно гостья одним движением пальцев сняла маску иллюзии, в тени сверкнули завораживающе прекрасные и одновременно жуткие, совершенно нечеловеческие глаза. Темно-синие, почти фиолетовые белки переходили в радужку цвета темного рубина, без зрачков.