— Ты мне не отец! — огрызнулась я, вскидывая голову. Глаза жгло от ярости и бессилия. И стыда... Мне все еще было стыдно за эту помойку перед Хаджиевым.

— Мать там сознание теряет, ей похмелиться надо, а ты мне тут втираешь! — он дыхнул на меня перегаром, от которого замутило. — Есть у тебя, я знаю! Ты в своем гадюшнике нормально зарабатываешь, не прибедняйся!

— Гадюшник — это здесь! А я работаю в нормальном месте! — я дернулась, чувствуя, как его пальцы впиваются в кожу еще сильнее. — Пусти, мне больно! Денег не дам! Мне есть куда их потратить, например, на продукты, которыми вы со своими дружками не стесняетесь закусывать!

Я всё же вырвала руку, едва не потеряв равновесие. На запястье, прямо на глазах, расплывался багровый след. Ну все. Будет синяк. У меня кожа такая нежная, что от любого грубого прикосновения остаются отметины.

— Ну, Дин! Дай денег? Хоть на бутылочку, а? По-хорошему прошу, — тон отчима мгновенно сменился с агрессивного на заискивающий, что было еще противнее.

Он продолжал стоять у двери моей комнаты, преграждая путь. Я понимала, если не дам хоть что-то, он не отвяжется до самого утра. Будет стучать, ныть, скулить вместе с матерью.

Я полезла в карман куртки и нащупала мелкую купюру, которую отложила на проезд. Хорошо, что основную сумму, те самые чаевые от Аслана, я спрятала в карман джинс.

— На и отвали от меня! — я швырнула бумажку ему под ноги. — И ведите себя потише, я спать хочу!

Он резво, словно и не был пьян, подхватил деньги и, что-то довольно бурча под нос, поплелся обратно на кухню к своим собутыльникам.

Я заскочила в комнату, щелкнула замком и без сил опустилась на кровать. В комнате пахло грушевым освежителем. Мой маленький мирок, который я так старательно оберегала от того, что происходило за дверью. Взгляд упал на запястье. Синяк уже начал темнеть, отчетливо проступая на бледной коже.

Я подошла к окну и осторожно отодвинула занавеску. Сердце пропустило удар. На темной улице, прямо под фонарем, всё еще стоял огромный черный внедорожник. Аслан не уехал.

Он слышал всё? Или ушел раньше?

Я задернула штору и сползла на пол, обхватив колени руками. Мне хотелось рыдать от бессилия, но слез не было. Было только странное, пугающее чувство, что моя жизнь больше никогда не будет прежней. Хаджиев увидел мое дно. И мне от этого было еще гаже, чем от перегара отчима.

*****

Аслан замер перед закрытой дверью, чувствуя, как внутри закипает острая, неконтролируемая ярость. Пальцы сжались в кулаки так сильно, что захрустели костяшки.

В голове пульсировала одна мысль. Вынести эту трухлявую деревяшку одним ударом ноги, ворваться внутрь и просто разогнать пьяное стадо. Но он заставил себя остановиться. Вовремя опомнился. Наступило холодное, здравое отрезвление.