Сверху спускается мужик лет пятидесяти в длинной ночной рубахе, освещая путь керосиновой лампой. Левую руку с лампой хозяин лавки держит над головой, в правой — зажат револьвер.
— Господа, что вы здесь делаете? — тонким голосом проблеял он, остановившись на середине неширокой лестницы.
Рука с оружием дрожит и ходит ходуном.
— Револьвер брось? — громко приказал Кучеренко, вытянув руку с маузером в сторону хозяина.
Тот немного поколебался и отбросил оружие в сторону.
— Ты один в доме?
— Д…да.
— Водка есть? — спросил Кучеренко, согнув руку с оружием в локте.
Ствол всё также смотрит в грудь мужчине.
— Помилуйте, господа. Откуда? Если и есть, только на винных складах. У меня нет.
— Тогда на кой ты нам сдался?
Григорий дважды выстрелил. На белой рубашке в районе груди тут же расплылись два тёмно-бордовых пятна. Хозяин покачнулся и, пытаясь удержаться за перила, свалился с лестницы.
— Остап, Павло, гляньте наверху, — велел Григорий сослуживцам.
Те пошли к лестнице.
Сам десятник с оставшимися принялись шарить под прилавками. Ничего интересного, кроме коробки с дешёвым вином, не нашли. Через пять минут спустились посланные наверх матросы.
— Никого, Гринь. Никого и ничего.
«Плохо, — подумал Гришка. — Хотя старик наверняка золотишко где-то заныкал. И вряд ли далеко отсюда. Скорее всего, в доме. Сейчас шарить неохота, позже вернусь». Вслух сказал:
— Ладно, пошли отсюда.
Бутылки с вином распихали по карманам шинелей и бушлатов. Гришка зажал бутылку в руке.
Вышли на улицу. С тёмного ночного неба валит мокрый снег.
Свернули в проулок. Навстречу топает парочка мадмуазелей лет двадцати, в пальтишках и платках. Пальтишки не богатые. Видать чья-то прислуга. Девушки уже обогнули стоявшие под навесом широкие розвальни с кучкой сена.
— Бон суар, мадмуазель, — расплылся в улыбке Гришка, разведя руки, в левой сжимая за горлышко бутылку с вином, — выпьем за великую пролетарскую революцию?
Мамзели сбавили ход, но не бросились наутёк. Приблизились.
— Извините, господа, мы спешим, — ответила та, что справа, поправив выбившую из-под платка светлую прядку волос.
— Да ладно тебе ломаться, давай… — Гришка передал бутылку солдату, чтоб не мешалась, и схватил девушку за талию. Та стала неумело отбиваться.
Остап приобнял за плечи другую.
— Тю-ю, да я их знаю, — подал голос Васька-докер. — Это ж прислуга Голицыных.
— Ах ты подстилка дворянская, — Гришка наотмашь ударил девушку по лицу.
Та вскрикнула. Гришка откинул полы пальто и полез под платье, нащупав ткань панталон. «И лежак есть, — отметил про себя „десятник“, бросив взгляд на розвальни. — Обе поместятся».