Любая оплошность, реальная или кажущаяся, оборачивается сильной болью, а потом ещё и нотацией равнодушным, ничего не выражающим голосом, отчего мне больнее в груди втрое. Если бы просто наказывали, то я бы притерпелась, а этот холод и равнодушие меня убивают просто. Я уже готова и сама шагнуть в реку глубокую, да нет мне хода в Навь по воле своей, ведь я царевна. Придётся мне испить свою чашу горькую до дна.

Как могу часто я убегаю, чтобы спрятаться до вечера. До того самого момента, когда придёт опять время боль испытать, но так я хоть несколько часов могу побыть одной, представляя, что все люди умерли. Все немцы, коих во дворце полно, отчего-то желающие сделать мне побольнее. Чем я им не угодила? Что сотворить успела? Неведомо мне сие.

И вот на улице солнышко сияет, да только не для меня, потому как прячусь я в собачьей будке, а псы дворцовые, злющие, меня почему-то охраняют. Как раз в тот самый момент, когда я представляю, что есть на свете где-то настоящая мамочка, которая меня любит, в этой самой будке вдруг обнаруживается девочка из простых, по-моему. Я и не вижу её, только слышу тихий плач, как будто скулит кто-то. Ну разве могу я промолчать?

— Ты кто? — спрашиваю я её, не опасаясь совсем, потому что соглядатай так плакать не будет.

— Какая разница… — тихо говорит она, глядя на меня с ужасом. — Животное я…

— Ты человек, — возражаю я ей, — что бы ни было, ты всё равно человек!

— Тебе больно, — понимает эта девочка, которую я хочу сейчас обнять, чтобы разделить её отчаяние.

Но вместо этого она сама обнимает меня, отчего боль, живущая во мне, вдруг утихает. Я знаю, что это ненадолго, но от облегчения просто не могу сдержать слёз. Мы обнимаемся, а я вдруг понимаю: она же своего имени не знает совсем! А как её называют тогда? Я расспрашиваю её, понимая, что моя жизнь, полная холода и боли, — ещё не самое страшное. Ей намного страшнее живётся, а меня хотя бы кормят. Но вот выход мне подсказывает именно девочка, которая очень похожа на Алёнушку из сказок.

— Можно я тебя Алёнушкой буду называть? — спрашиваю я её, на что получаю кивок и много слёз.

— Я нашла в школе… — она всхлипывает, начиная мне рассказывать сначала совсем другое.

Она у опекунов живёт, но они к ней ещё хуже, чем мама ко мне, поэтому и убегает часто. В школе же уроки с утра до вечера, а потом у опекунов надо работать по дому, так что спит новопоименованная Алёнка совсем немного, поэтому ей очень часто в школе попадает, но она к этому относится очень спокойно, как будто так и должно быть. Так вот, она мне рассказывает, что в школе есть книга с обрядами, и там написано, как можно обратиться к самой Яге, чтобы чего-то небывалого достичь. Тут я задумываюсь, продолжая болтать с нею.