Но Тамм и сам спешил к автомобилю. Увидел в окошко, и понял: на таком автомобиле простое начальство не приедет. На таком автомобиле приедет только самое высокое начальство!

— Та! Здрафстфуйте! Топро пошалофать! — включил он акцент. Иногда помогает.

— Топро, топро! — Селифан был в кожаной шоферской куртке, кожаных штанах и кожаной фуражке. Если судить по одёжке — не иначе чекист, и не простой чекист. Если у них не простой чекист за шофёра, то кто же они тогда?

Шофер подошел к Тамму поближе, присмотрелся.

— Как ваше драгоценное здоровье? Брат ваш, Освальд, велел кланяться и просил передать, что Джоя жива, здорова, и всё еще выходит к калитке, ждет вас!

Теперь ноги подкосились у Тамма. Но он устоял, он крепкий. Но откуда шоферу знать, что у него есть брат Освальд, не последний человек в штабе Лейдонера пять лет назад, а сейчас — депутат парламента? Тем более, откуда ему знать, что в Таллине живет с его родителями английская спаниэлька Джоя, которой сейчас девять… нет, десять лет, и по которой он порой отчаянно скучает? И почему этот шофёр говорит по-эстонски, да так, как говорят врачи, учителя или даже писатели славного города Таллинна?

— Не тревожьтесь, не тревожьтесь! Не так всё скверно, даже наоборот. Вы, главное, радуйтесь нам! Радуйтесь, привечайте, а там, глядишь, и обойдётся, — и шофер перешел на русский:

— Вспомнили, товарищ?

— Вспомниль, вспомниль!

И пока членов Особой Комиссии устраивали в номерах, он заглянул в свой кабинет. Последнюю неделю Тамм расслабился, да что расслабился — пил, и пил много. Как не пить, если товарищ Гребенюк в одно лицо не употребляет, и ему нужен напарник и слушатель? А слышать, как товарищ Гребенюк расписывает свои подвиги, на трезвую голову, невозможно, и он, Тамм, пил не меньше Гребенюка, чем заслужил полное одобрение последнего.

На столе лежали неразобранные бумаги, и конверт сразу бросился в глаза. Тамм ножницами аккуратно вскрыл. Точно, комиссия! И какая комиссия! Ах, но кто же этот шофёр?

Буду верить, что обойдётся, решил Тамм, и пошёл распорядиться, чтобы на обед подали самое лучшее. Это помогало прежде, вдруг да и сейчас поможет?

Три часа спустя он был в этом почти уверен.

За столом приезжие вели себя прилично, даже скромно. Не чавкали, в скатерть не сморкались, ножом с вилкой орудовали сноровисто.

Шофер налил полный стакан «белоголовки», той, из прежнего времени. Налил, встал, и начал петь:

Камень на камень

Кирпич на кирпич

Умер наш Ленин

Владимир Ильич!

Тамм считал себя оперным знатоком. Не великим, но знатоком. В прежние времена он слышал лучших из лучших. Но этот шофёр пел так, что не посрамил бы ни Ла Скалу, ни Мариинку. Даже обе революционные дамы прослезились, а он-то знал, что одна из них, та, что справа — сестра Мессинга, известная как Смерть-баба, которая расстраивалась, если после её проверки никто не стрелялся. Расстраивалась, и брат, чтобы её утешить, мог запросто вскрыть в проверяемом заведении белогвардейское гнездо. С соответствующими последствиями.