— Исчезли, значит.
— Если бы. В полдень негр и турок пришли на Гороховую. Сами. Без пулемёта. Негр этак вежливо говорит, что у них дело к гражданину Мессингу, и тот их ждет. Так оно и было, ждал Мессинг.
Отвели их к Мессингу, а потом… — Дзержинский замолчал.
— И что потом?
— А потом совсем странное. Вся Гороховая вдруг запела.
— Что же они пели? «Интернационал»?
— Нет, какую-то неизвестную песню, — Дзержинский достал блокнот. — Вот:
Ленин всегда живой,
Ленин всегда с тобой
В горе, в надежде и радости.
Ленин в твоей весне,
В каждом счастливом дне,
Ленин в тебе и во мне!
— Однако! — только и сказал Сталин.
— Они и сейчас поют. Пятый день, — добавил Дзержинский. — Позвали для консультации профессора Бехтерева. Тот считает, что это типичный случай массовой истерии на почве скорби по вождю.
— Бехтерев? Профессор? Нужно запомнить. А что дальше было с негром и турком?
— Тут след обрывается. Никакой возможности спросить нет — в ответ они поют. Допоют до конца, и снова:
Ленин всегда живой…
— А песня-то неплохая, а, Якуб? — вдруг усмехнулся Сталин.
— Может, и неплохая, да только Гороховая сейчас не работает, а распевает.
— Подождем. Кончится завод — и замолчат. Соловья песнями не кормят. Что думаешь делать дальше?
— Работать. Искать.
— Только тихо ищи. А то, бывает, лекарство хуже болезни. Начнешь искать Ленина, тут слухи и пойдут.
— Мы же не Ленина ищем. Мы ищем негра, турка, а еще негодяя, который гримируется под Ленина с контрреволюционными целями.
— Не мне тебя учить, Якуб, но я бы не напирал на негодяя. Негра ищем, турка ищем, а Ленина… Тоже ищем, но очень, очень осторожно. Только самые доверенные люди пусть ищут.
— Спасибо, Коба, я бы сам в жизни не догадался, — ответил Дзержинский
Глава 13
8 февраля 1924 года, пятница
Тысяча глаз Коминтерна
Он шёл скорым упругим шагом, шёл и радовался, хотя радоваться было нечему — за ним увязался шпик.
Но разве шпик, идущий по пятам — это впервые? Да и шпик-то плохонький, не чета прежним, царским. Скорее, даже не профессионал, а жалкий аматёр. Одет неподобающе, слишком легко и слишком небрежно для этой части города, выделяется. И в скверной физической форме: они прошли шесть кварталов, и шпик явно устал: перестал шифроваться, режет углы, отстаёт.
Сам-то он нисколько не устал. Здорово чувствовать себя здоровым! Как в лучшие времена! А какие у него были лучшие времена? В Цюрихе? В Лонжюмо? Нет, пожалуй, в Шушенском. Полурастительное существование, но есть прелесть и в таковом. Спешить некуда, опасаться нечего. Идиотизм деревенской жизни? Но он же в Шушенском не пахал, не сеял, не строил. То есть строить-то строил, планы. И написал «Развитие капитализма». Ничего лучше потом уже не написалось — спешка, спешка, спешка. Ну, посмотрим.