— Да. Пока до польской водки далеко. Но дайте время, дайте время… — и, без перехода, совершенно трезвым и деловым голосом:

— Так что, Яцек, слышно насчет фальшивого Ильича?

— Какого фальшивого Ильича? — удивился Дзержинский.

— Того самого. Который дал прикурить в Горках и навёл шороху в Петрограде?

— Ошибаетесь, Алексей Иванович, ошибаетесь. Никакого фальшивого Ильича не было, да и быть не могло. Была попытка левых эсеров воспользоваться смертью вождя и поднять мятеж. Попытка пресечена самым решительным образом.

— Ага, значит, так.

— Только так, Алексей Иванович, и никак иначе.

— А в Петрограде?

— А в Ленинграде штукари орудовали. Циркачи, гипнотизеры. С белогвардейской подкладкой, они так и проходили, как банда белоподкладочников. К Ильичу никакого, разумеется, отношения не имели.

— И я… И мы можем быть уверены, что никакого двойника Ульянова не возникнет?

— Позволь, я скажу, как сам понимаю, — сказал Сталин.

— Конечно, Коба, — охотно уступил трибуну Дзержинский.

— В чём главная сила Ленина? Не в должности, батоно Алексей, совсем не в должности.

— Это я понимаю, — согласился Рыков.

— Тогда в чём? В уме?

— Возможно.

— У Ленина ум могуч и всеобъемлющ, не было и нет ему равных по уму, но нет, не в этом его главная сила. Тогда, быть может, в знаниях?

— Быть может.

— Знания Ленина обширны настолько, что обыкновенный человек и вообразить себе не может, но нет, и не в знаниях его главная сила.

— В воле, — сказал Рыков. — Сила Ленина в непреклонной воле!

— Воля Ленина — как дамасская сталь, ты прав, батоно Алексей. Но и не в воле его главная сила.

— Так в чём, Коба, в чём? — Бухарин начал терять терпение. Его, председателя Совнаркома, поучает неудавшийся священник. Два неудавшихся священника, Сталин и Дзержинский. Церковный союз.

— Главная сила Ленина — в Партии. Он понял, что только Партии по силу решить небывалые задачи, которые ставила, ставит и будет ставить Революция. И он её создал, Партию, используя свой ум, свою волю, свои знания. Создал — и оставил нам. Партия — его главное, самое важное наследство.

Вот ты боишься, что появится ложный Ильич…

— Я не боюсь, я просто должен знать…

— Но чего стоит ложный Ильич без Партии? — не обращая внимания на реплику Рыкова, спросил Сталин, и сам же ответил — Ничего не стоит ложный Ильич без Партии. Совсем ничего. И потому в ряду наших забот эта забота — последняя. Это даже не забота, а так… камешек в сапоге. Камешек, которого давно нет.

— А если вдруг появится — легко вытряхнем, — добавил Дзержинский.

Позже, когда он и Сталин курили в садике у дома, отдыхая от гостеприимства Рыкова, Коба спросил: