— Подготовка к наступлению, — Суровцев махнул рукой. — Боевое построение «фаланга», удар во фронт обороны балтийцев. Передайте капитанам: щиты на максимум, орудия к бою. И пусть готовятся к тяжелой работе.

Пока кавторанг отдавал распоряжения, контр-адмирал вернулся к изучению тактической карты. Шереметьев отвел оставшиеся корабли Тихоокеанского флота в резерв, приказав «золотым» крейсерам идти в лобовую. Классическое фронтальное давление по всей линии, без хитростей и маневров. Просто артиллерийская дуэль с дальней дистанции, связывающая построение противника и перемалывающая его корабли. Удар «конусом» и с «флангов» отметались из-за опасности повторного залпа ракет с планеты…

Вроде бы тактика была логичной. Даже элегантной, если не учитывать одну маленькую деталь: разборки с дальних дистанций с балтийцами, что спешно сейчас снова выстраивались в плотное «каре», может затянуться надолго, а через несколько часов уже атакующим в спину ударят сорок свежих кораблей противника.

«У Шереметьева, по его же словам, есть некий козырь», — напомнил себе Суровцев брошенную фразу графа. «Что-то, что изменит всю картину». Но что? Что может изменить ситуацию, когда ты связан боем и тебе в спину дышит этот проклятый, вездесущий Васильков?

Ответа у Валериана Николаевича не было. И это пугало Валериана сейчас больше всего.

— Эскадра готова к наступлению, господин контр-адмирал, — доложил старший помощник. — Все корабли на позициях.

Суровцев кивнул. В следующий момент в канале связи раздался голос адмирала Шереметьева:

— Всем кораблям — начать атаку! — нехотя, явно заставляя себя, выдавил он.

«Золотые» гвардейские крейсера Суровцева двинулись на остатки балтийской обороны…

* * *

Пока на орбите «золотые» крейсера Суровцева выстраивались в боевую фалангу, отряд полковника Бахметьева — командира спецназа Тихоокеанского флота уже проник в здание резиденции императора.

— Агент на связи, — прошептал связист в наушнике. — Профессор Гинце подтверждает готовность. Системы безопасности западного крыла отключаются через три минуты.

Три минуты. Сто восемьдесят секунд между ними и императором. Между войной и победой.

В эти же сто восемьдесят секунд, в лаборатории императорской резиденции, спрятанной в глубине служебного крыла, профессор Густав Адольфович Гинце сидел перед панелью управления системами безопасности и смотрел на свои руки. Они дрожали. Совсем немного, почти незаметно, но он видел эту дрожь и знал, что она означает.

Его пальцы зависли над клавиатурой. Один удар — и западное крыло откроется. Двери разблокируются. Сигнализация умрет. Охрана останется слепой и глухой.