Он специально не договаривал, давая мальчику самому представить картину полного разгрома. Но император, вместо того чтобы смотреть на карту, вдруг повернулся и посмотрел прямо на графа. И в этом взгляде было что-то такое, что заставило Шереметьева замолчать на полуслове.
Нечто максимально холодное.
В глазах мальчика не было эмоций. Вообще. Словно на адмирала смотрели не живые глаза, а стеклянные линзы. И в этих линзах мелькнуло что-то красное — отблеск экранов?
— Граф Шереметьев, — произнес император, и его голос вдруг стал менее человеческим, — у меня к вам один вопрос.
Тревога, дремавшая в глубине сознания графа, вдруг проснулась и начала расти, превращаясь в панику. Что-то было не так. Что-то в этом мальчике было ужасно, катастрофически не так.
— Да, Ваше Величество? — Глеб Александрович услышал, как его собственный голос дрогнул.
— Вы когда-нибудь слышали о термобарической взрывчатке?
Мир словно замер. Граф смотрел на императора, пытаясь понять, что означает этот вопрос. Зачем ребенку спрашивать про взрывчатку? Какое отношение это имеет к…
И тут картинка сложилась в его голове с ужасающей, смертельной ясностью.
Операция, которая прошла слишком гладко. Гинце, который открыл все двери, но не вышел навстречу и не полетел на шаттле. А главное — император, который был слишком спокоен. Который не плакал. Который не боялся. Который вел себя как…
«Как машина, — осознал Шереметьев, и ужас сдавил горло командующего. — Господи. Это не ребенок. Это не император. Это…»
Мальчик улыбнулся — и эта улыбка была совершенно механической, лишенной малейшего человеческого тепла. В его глазах что-то щелкнуло, вспыхнув красным светом. Не отблеск. Не помеха. А индикатор.
Индикатор активации.
— Нет, — прошептал граф, и в этом слове была вся его боль, весь ужас, все понимание. — Нет, это невозможно. Мы захватили императора. Мы…
— Вы захватили то, что вам дали захватить, — произнес андроид голосом, который больше не пытался звучать по-детски.
Шереметьев открыл рот, чтобы крикнуть — приказ об эвакуации, предупреждение, что угодно. Но звуки не успели сформироваться.
«Вот и триумф», — это была последняя мысль адмирала Глеба Александровича Шереметьева.
Взрыв на командном мостике «Петропавловска» был настолько мощным, что его увидели все корабли обоих сражающихся флотов. Линкор, стоявший в безопасности далеко от линии боя, вдруг вспыхнул, словно внутри зажгли миниатюрное солнце. Его носовая секция — та, где располагался командный мостик — просто испарилась в шаре плазмы и раскаленного металла, который расширялся, поглощая соседние отсеки, разрывая переборки, деформируя корпус.