— Она двигалась и дралась как я, — воскликнула княжна, и голос дрожал от смеси эмоций, которые было трудно разобрать. — До последнего. Не отступила ни на шаг. Умерла, защищая брата. Как умерла бы и я.

Профессор Гинце повернулся к ней. Его старое лицо было измождено усталостью последних дней — дней подготовки, планирования, создания того, что должно было обмануть их врагов.

— Андроид был запрограммирован на ваши реакции, Ваше Высочество, — произнес он. — Я скопировал не просто внешность. Не просто манеры или голос. Я скопировал то, как вы думаете. Как принимаете решения. Каждый ваш инстинкт, каждое движение души. Когда пришло время защищать императора, она действительно сделала именно то, что сделали бы вы. Потому что в тот момент она была вами. Полностью и абсолютно.

Таисия закрыла глаза, пытаясь совладать с чувствами. Странное, раздирающее ощущение — смотреть на собственную героическую смерть со стороны. Знать, что люди оплакивают тебя, думая, что ты отдала жизнь за брата. А ты стоишь здесь, живая, и чувствуешь…

— Густав Адольфович, — она открыла глаза и посмотрела на Гинце, и во взгляде была мольба о понимании, — я должна… я должна сказать вам кое-что. Извиниться. За то, что думала о вас… плохо. За то, что наговорила брату.

Гинце поднял руку, останавливая ее, но Таисия продолжила, слова вырывались наружу, словно нарыв, который нужно было вскрыть:

— Я подозревала вас. Думала, что вы предатель. Настаивала перед Иваном, что вас нужно арестовать, судить, может быть даже… — голос ее сорвался, — казнить. Но, я слышала, как вы общались с голограммой Грауса… Я думала, что вы предали нас. Предали императора. И я ненавидела вас за это в тот момент. Я боялась, что вы погубите брата. Что из-за вас мы проиграем.

Она сделала шаг вперед, и в ее движении была отчаянная решимость человека, который должен выговориться до конца:

— А вы все это время… вы рисковали жизнью. Играли в опаснейшую игру, где одна ошибка стоила бы вам всего. Оказывается, вы спасали нас, а я думала, что губите. Густав Адольфович, — она прильнула к старику и обняла его, и этот жест был полон искренности, без малейшей театральности, — пожалуйста, простите меня. За недоверие. За подозрения. За то, что я была слепой глупой женщиной, которая не видела правды.

Гинце смотрел на нее сверху вниз, и на его лице мелькали эмоции — смущение, печаль, что-то похожее на боль. Он осторожно взял ее руки в свои.

— Таисия Константиновна, — произнес профессор, и в его голосе была искренняя теплота, — Вам не за что извиняться.

— Но я…