Я с радостью согласился, ведь у нас появлялся великолепный шанс разделаться с Шереметьевым…

Таисия нахмурилась, видя на лице брата, когда он говорил о смерти адмирала, озорную улыбку.

— Враг сильнее числом. Его флот больше, — Иван заметил тень, пробежавшую по лицу Таси, поэтому продолжил. — Он осадил нашу планету. Рано или поздно они прорвались бы. И тогда умерли бы все — наши защитники, наши люди, я сам…

— Понятно, но почему? — прошептала княжна, и в голосе слышалась обида. — Почему ты не сказал мне, Ваня? Почему я, как статистка, должна была узнать обо всем только сейчас, когда все уже произошло?

Император посмотрел на сестру, и в его детских глазах была печаль взрослого человека, вынужденного причинять боль любимому:

— Потому что твоя реакция должна была быть настоящей, Тася. Если бы ты знала о плане, ты бы играла роль. А игру с помощью считывающих эмоции программ можно распознать. Враг мог бы заметить фальшь. Но твое искреннее недоверие к профессору, твои настоящие требования арестовать его — они были убедительны именно потому, что были настоящими. Ты не притворялась. Ты действительно думала, что Гинце предатель. И именно это убедило Шереметьева.

Он сделал паузу, и когда продолжил, голос стал совсем тихим:

— Прости меня, сестра. За то, что использовал тебя. За то, что позволил тебе страдать. За то, что держал в неведении. Но иначе план не сработал бы.

Таисия стояла молча, переваривая услышанное. Постепенно на ее лице вместо недовольства начало проступать что-то другое — понимание, затем что-то похожее на горькую усмешку.

— Значит, я была пешкой в вашей игре, господа заговорщики, — хмыкнула она, наконец, улыбнувшись. — Инструментом, который использовали, не объясняя зачем. Вы играли мной, братец. И вы, профессор. Как вам не стыдно? Манипулировали моими чувствами, моими страхами. Заставили меня выглядеть глупой истеричкой, которая кричит о предателях, пока умные мужчины ведут свою тайную войну. Так?

— Ну, в общем… — протянул Иван, тоже искренне улыбнувшись и подыгрывая сестре.

— Я не обижаюсь, Ваня.

Она подошла к брату, опустилась на колени, чтобы быть с ним на одном уровне, и обняла его — крепко, отчаянно, словно боялась потерять:

— Но больше никогда не держи меня в неведении, — прошептала княжна ему на ухо. — Никогда. Я же твоя сестра. Твоя защитница. И если придется снова рисковать, пусть я узнаю об этом заранее. Потому что не знать, что тебя используют — это больнее, чем любой риск.

— Обещаю, — ответил Иван, обнимая ее в ответ. — Больше никаких секретов.

Они стояли так несколько мгновений — брат и сестра, император и княжна, двое детей, на чьи плечи легла тяжесть войны. А профессор Гинце смотрел на них и чувствовал, как что-то сжимается в груди — смесь нежности, боли и усталости человека, который спас их ценой десятков чужих жизней, в частности тех гвардейцев охрана резиденции, что погибли, защищая императора, вернее его копию.