– Пойми, Фри, я никому не причиняю зла, – добавила Анита, открывая окно, чтобы выпустить дым.

По ее словам, отношение с кузеном – это подарок, который она ему делает, и больше ничего. Сбывшаяся мечта его молодости. Да, она признавала, что и ей эти отношения помогают залатать собственное разбитое сердце. Но Доменико больше не должен говорить о разводе, иначе все кончено.

– Это нечестно по отношению к его детям и к его жене. Я ее знаю, она хороший человек и не заслуживает того, чтобы жить разведенкой в нашем городе. Пусть даже и любви между ней и Доменико давно уже нет.

– Может, это была не настоящая любовь.

– Кажется, я больше не знаю, что значит «настоящая любовь».

Анита замолчала, продолжая курить. В салоне были слышны лишь шум дождя, звук шагов шлепающих по лужам людей, гудки машин. Я ждала, что она скажет еще что-то, какую-нибудь старинную универсальную истину о любви, в которую я смогу поверить. Мне нужно было сейчас во что-то поверить, пусть потом я и разочаровалась бы.

– Быстрее бы пешком дошли, – фыркнула Анита. Одной рукой она снова включила дворники, другой – радио.

Мы продвигались вперед небольшими рывками под музыку Пино Даниеле и рекламу кекса с начинкой из шоколадного крема. Потом начали передавать новости.

«…в остальном на неделе ожидаются значительные осадки во всей провинции, с легким риском в зонах, подверженных обвалам, как Кастелламмаре-ди-Стабия…»

– Начинается.

«…сегодня на рассвете обнаружился обвал в историческом центре, который привел к эвакуации жителей двух пострадавших домов. Жертв нет, но велика вероятность, что невозможно будет устроить так называемые «фукараккьо» – традиционные костры, которые зажигают в ночь Непорочного зачатия, символа города вод…»

– Смотри-ка, – сказала Анита, потушив одну сигарету в пепельнице и прикуривая вторую, – как раз там, где живет твой ухажер.

– Он мне не ухажер, – отозвалась я, но сердце подпрыгнуло к горлу, сухому от табачного дыма.

– Как скажешь, – произнесла Анита многозначительно.

Ей удалось наконец втиснуть машину на площадь Спартака и влиться в танец машин и людей. Ее сухой ледяной тон меня задел. Лучше бы она на меня накричала, высвободила из своей груди крик, который я в себе задушила.

* * *

Раффаэле не появился, даже когда полуночные пожары победили ливень. Непогода отступила, изредка налетая короткими дождями, похожими на плевки проигравшего. Румянец не сходил с моего лица из-за беспокойства о том, что один из домов, разрушенных обвалом, принадлежит Раффаэле. И в то же время, сама того не желая, я страстно хотела, чтобы это оказалось правдой. Мое сознание осаждали образы из готических романов девятнадцатого века. Руины под тяжелым от дождя небом. Обнаженные железные кабели, забрызганная грязью кружевная салфетка. Раффаэле посреди разрушений, его тело не пострадало, но лицо исцарапано до крови незаслуженным гневом горы. Я опускаюсь на колени, чтобы поцеловать его в лоб, в щеку, в губы, желая вылечить все его раны медом своих губ и солью своих слез.