– Пошли.

Он взял меня за руку, и мы поднялись по потрескавшейся лестнице. В пролете стояла детская коляска – фиолетовая, припорошенная известью. Мы прошли мимо ниши со скульптурой Папы Пия, перед которой в емкости из-под «нутеллы» стояли искусственные маки. Квартира сестры Раффаэле находилась на пятом последнем этаже.

Электричество в доме пока не отключили. Раффаэле включил свет. Перед нами открылся желтый, как банан, коридор. Везде торчали гвозди: видно, что люди унесли все, что могли: картины, фотографии, телефон… Квартира манила меня своей нагой беззащитностью. Слава богу, мне не требовалось звонить Аните – она весь день была в Неаполе на собрании – и предупреждать, что я опоздаю. Я не спеша прошла вглубь этой квартиры-скорлупки, от которой будто остался один пустой мешок, и поискала следы семьи, жившей здесь скромно, но с достоинством. Следов оказалось не так уж много, Раффаэле потрудился на славу. Складной стол в развороченной кухне, полотенце с оранжевыми квадратиками и следами томатного соуса. Плюшевая рыжая лиса со свалявшейся шерстью, которая лежала на коричневом диване из искусственной кожи, отодвинутом от стены в гостиной. Башня коробок с надписями на наклейках: «Одежда Чиро», «Счета». Черная плесень между плитками под обожженный кирпич. Смятые простыни на двуспальной кровати, где супруги пережили одно из самых страшных пробуждений на свете. Ставни были наполовину опущены, словно в доме царил траур. Бутылка геля для душа в ванной… Повсюду – запах пеленок и белых грибов.

– Квартиру только привели в порядок, – сказал Раффаэле. – Она принадлежала свекрови моей сестры, но Тициана сделала ремонт, когда вышла замуж. Пока дом не обрушился, я должен вернуться на днях и забрать дверные ручки, лампочки и прочее.

Он сел на диван, раскинув ноги, словно устал от одной мысли о тяжелом переезде. Потом Раффаэле брезгливо отодвинул лису, лег и похлопал по пустому пространству рядом.

– Что ты там стоишь? Иди сюда, не мучай меня.

Сначала я оскорбила дом Тицианы своим присутствием и пристальным взглядом. Теперь я лежала, прижавшись к ее брату с опьяняющей уверенностью в том, что перешла черту. Диван скрипел под нами, а может, это был пол, или стены, или хрупкий фундамент. Мы прижимались друг к другу и долго целовались, глубоко проникая друг в друга. Мы лежали на тонком льду озера, который мог проломиться в любой момент, достаточно одного резкого движения. Мы могли продавить диван одним весом наших тел, растопить его нашим теплом. Мы могли погибнуть, но в это мгновение важно было только одно: мне не хватало Раффаэле, а ему – меня. Он признавался в этом поцелуями, беспорядочными движениями рук, пытающимися расстегнуть мою куртку, обвивающими меня ногами, которыми он цеплялся за меня, словно боялся упасть.