– Ага, ты ревнуешь, я так и знал. Ты меня любишь.

– Значит, это все неправда?

– Нет. Я просто хотел тебя проверить, посмотреть, что ты сделаешь.

– Что я сделаю? Брошу тебя. – Безусловно, это был неправильный ответ. Особенно потому, что он решил проверить меня на верность в вечер, когда его отвергло общество, в котором он жил. Я не знала, прошла ли я этот тест и вообще хотела ли его проходить. Я была расстроена и даже не смогла составить правильную с точки зрения грамматики фразу. Тем более сейчас, когда Раффаэле гладил меня по животу, и его широкие ладони скользили по моему пупку. Он шептал, как довольный ребенок:

– Ты меня любишь, ты меня любишь.

Но я не могла ему позволить так легко отделаться, после такой злой шутки, после удара ниже пояса.

– Если хочешь, найди себе другую.

– Но я не хочу быть с кем-то другим, все они пластиковые.

– В смысле?

– Все эти одинаковые девки, которые наряжаются на дискотеку, чтобы подцепить какого-нибудь бедного дурака, выйти за него замуж и нарожать детей. Они думают только об этом. – Раффаэле обнял меня и прижал к себе так целомудренно, как обнимают сестру или мать, и прошептал: – Ты должна мне верить, я тебя люблю.

Первый раз он произнес эти слова, к тому же на неаполитанском, словно подчеркивая их правдивость. Но я все еще боялась ему верить.

– Докажи.

Он отстранился.

– Что я должен сделать, заплакать?

– Да. Нет! Нельзя заплакать по команде, это просто…

Раффаэле перевернулся на спину и уставился в потолок. Снаружи царила обычная суматоха: вопли соседей, визг тормозов, звук подпрыгивающих на асфальте мячей. Звуки удивительным образом хаотично наслаивались друг на друга, и этот шумовой фон менялся каждый вечер. Мы никогда не открывали ставни. Стены нашей пустой комнаты расчерчивали полосы света фонарей, вспыхивающие каждый раз, когда по дороге с горы проезжал мопед или машина. Жемчужины света, загорающиеся и гаснущие на темной стене, тихие, как звезды, неожиданные, как капли дождя, ускользающие, как проблески мудрости.

На этом фоне выделялся неподвижный и серьезный профиль Раффаэле, похожий на лики бронзовых статуй в Помпеях. Он прижал пальцы к переносице и начал плакать. Сначала едва различимо, но вскоре грудь Раффаэле стала сотрясаться, даже его ноги задрожали, а вскоре и вся кровать заходила ходуном. Сначала я засомневалась, не притворяется ли он, ведь мог бы. Но вскоре слезы начали течь по его щекам, оставляя мокрые пятна на подушке, и Раффаэле застонал. Закрывая обеими руками лицо, он всхлипывал. Затем зарыдал так, словно прорвало дамбу. Он не пытался что-либо доказать мне своими слезами, по крайней мере сейчас. Кажется, он даже забыл, что я лежу рядом. Раффаэле плакал так, словно был один во всем мире. Я была поражена его болью, такой огромной и такой черной, я могла только догадываться, откуда она взялась. Я вспомнила своего отца, который как-то раз после пары бутылок пива (пил он мало и говорил еще меньше) помрачнел и объявил, что мир отвратителен, а жизнь – это ад. Тогда я почувствовала, что земля ушла у меня из-под ног. Я не знала, что послужило причиной этих горьких слов: введение советских войск в Афганистан или убийство Джона Леннона, но, скорее всего, что-то личное. А я была слишком мала, чтобы потребовать от отца объяснений, и слишком слаба, чтобы их услышать. Сейчас я хотела, чтобы Раффаэле перестал плакать. Но, чувствуя себя виноватой, я все же не осмелилась прервать поток его слез. Поток, который сметал все на своем пути, ломая и перемалывая в пыль. Я только обняла Раффаэле за талию, как будто мы все еще сидели на мотоцикле, и мое тело задрожало вместе с его.