– Чем он занимался?

– Чем занимался? Выполнял поручения босса.

– Поручения?

– Продавал наркотики, крал у одних, убивал других, все такое.

Мы были всего лишь двумя влюбленными на пляже во время карнавальной ночи, двумя подростками, немного взъерошенными после страстного поцелуя. Мы не были гангстером и мексиканкой, не были Микеле и Фридой Кало. Но, может, у нас был неплохой шанс ими стать.

* * *

Телефон стал олицетворением спадов и подъемов любовной жизни Аниты. Иногда он звонил в пустом коридоре: одна трель – нечего волноваться и нет нужды снимать трубку. Иногда телефон долго трезвонил, сердце билось быстрее, и Анита бежала ответить на звонок. Часто напряжение нарастало. Если у Аниты руки были в мясе или она красилась – в одной руке голубой карандаш для глаз, в другой сигарета, – трубку приходилось поднимать мне.

– Если это Эмилио, скажи ему перезвонить через двадцать минут, – кричала она мне. – Если это мой начальник – я на сегодня закончила, и пусть он отстанет. Если это Доменико – я на ужине по работе. А если это Даниеле – я переехала в другой город!

Пока я вынуждена была вести себя как взрослая и врать, отвечая на телефонные звонки, Анита вела себя как подросток. Она продолжала настаивать, что адвокат для нее просто друг, несмотря на то что ее комнату заполнял запах подаренных им цветов.

– Он не в моем вкусе, – повторяла Анита. – К тому же живет в Риме.

При этом, когда Анита говорила об Эмилио, ее лицо озарялось светом. Она все чаще ходила к парикмахеру и ездила в Неаполь на собрания, возвращаясь поздно вечером. Перед сном съедала кусок холодной пиццы, недовольная: понимала, что от пиццы и хлеба толстеют. Ела она мало, значит, скорее всего, была очень счастлива.

Она так часто пропускала обед и ужин, что не замечала, что я пропускаю их еще чаще. В доме у Тицианы мы с Раффаэле ничего не ели. Мы были сыты любовью. Но я начала замечать странный эффект нашего вынужденного поста: чем меньше я ела, тем меньше мне хотелось. Я понимала, что чувство голода порождал мозг, что это просто иллюзия, дым. Живот, который больше не поддавался на обман, перестал бурчать и сжался, вернувшись в свою первоначальную форму. Еще сильнее это проявлялось в начале месячных. В эти десять дней у меня не просто не было аппетита. Когда я проходила, например, мимо витрины бара, в которой напоказ были выставлены пиццетты с томатной пастой и увядшим базиликом или неаполитанские панини с кусочками свинины и кубиками яйца, я чувствовала абсолютную нетерпимость к пище, метафизическое отвращение к еде. Казалось абсурдом, что мы каждый день с поразительной стойкостью набивали себя органической материей, объединяющей несочетаемые вещества: жир, кофе, перец, какао. А ведь мы могли бы питаться нектаром и росой, как колибри. В эти дни мне было тяжело вообще что-либо проглотить. Чувство вкуса обострялось, вкусовые сосочки были оскорблены агрессивностью ароматов. Каждая клетка моего организма восставала против генетики человеческого существа, которое рано или поздно сдавалось голоду или головокружению.