– Мам, да при чем тут твой Сократ! Все эти твои древние греки! Ты живешь в прошлом, пора уже немного модернизироваться, – заявил Умберто, вычищая хлебом тарелку. – Почитай Гегеля, тогда поймешь, как на самом деле устроен мир.

– И как же устроен мир? Послушаем, – отрезала Анита. – Это нам объяснит двадцатичетырехлетний мальчик, чьи трусы до сих пор стирает мама.

– Очень просто, – с достоинством ответил Умберто, у которого были наготове сотни афоризмов. – «Все реальное рационально, все рациональное реально».

– Да идите вы в Штутгарт, ты и твой Гегель!

Мы все рассмеялись, следить за перебранками сына и матери – одно удовольствие. Они пикировались с удовольствием, горячо, не смущаясь перепачканных в соусе ртов. Я размышляла о том, как ссора похожа на занятие любовью. И как все-таки похожи друг на друга Анита и Умберто, не внешне, не в образе мыслей, а по характеру. Они относились к миру с одинаковой иронией и любопытством, разделяли страсть к кулинарии и спорам. Кажется, в школе мне надо было внимательнее слушать уроки философии. Но уже поздно.

После ужина я помыла посуду, оттеснив Бренду и Сиф от раковины, словно подчеркнув, кто хозяйка дома. Умберто собрался подвезти моих подруг домой на машине. Он прошел на кухню, когда я терла пригоревшее дно кастрюли. Я терла так сильно, что у меня свело мускулы, а губка смялась в руке. Но ничего не помогало.

– Да как это оттереть? – воскликнула я в отчаянии, надеясь на помощь Умберто. Разве не в этом состоит его профессия – решать проблемы на кухне? Он подошел и рассмотрел испорченную кастрюлю. С сочувствием сказал, что ситуация непростая, в этом случае горячей воды и мыла не хватит, нужно кое-что посильнее, гораздо сильнее, такое специальное масло…

– Какое масло?

– Масло… – повторил Умберто, но из-за шума воды и голосов моих подруг в коридоре я его не расслышала.

– Да-да, именно с его помощью надо оттирать кастрюли. Советую тебе использовать именно его.

– И где оно – здесь, в кухне?

– Нет, дома у нас нет, но его можно купить. Если хочешь, поехали с нами, на обратном пути заедем в аптеку. – Казалось, Умберто вот-вот рассмеется.

Моющие средства не продавались в аптеке, но я все еще не понимала. Умберто подгонял меня, и я уже вытирала руки, как вдруг до меня дошло. «Локтевое масло»! Это выражение означало: «работать руками». Почти год в Кастелламмаре – и все равно какие-то выражения я забывала или не понимала. Умберто все еще мог обвести меня вокруг пальца. Я сжала зубы, а он с довольной улыбкой закрыл за собой входную дверь.

* * *

Риккардо пора было отправляться в армию. Анита, казалось, относилась к его отъезду философски. Может, она хотела подбодрить и себя, и сына, повторяя, что немного дисциплины ему не повредит. Я думала, мне будет легче, когда Рикки уедет, – на одну кровать меньше убирать, на одну тарелку меньше мыть. Но когда я в последний раз на кухне гладила ему рубашку, которую он хотел надеть в дорогу, в поезд на Комо, я поняла, что все эти маленькие невидимые добрые поступки для человека, которого я видела только мельком, были единственным способом показать мою любовь к нему. Я поняла, когда вела утюгом по воротнику, как мне будет не хватать Рикки, что мне совершенно не хочется говорить ему: «Гладь сам свою рубашку, а я отправляюсь в отпуск на Ибицу».