– Значит, я не забыл, что ты любишь, – сказал Доменико глубоким голосом, но смотрел он на меня, словно хотел получить одобрение от меня, а не от Аниты.

– Как это мило с твоей стороны, Доменико! Выпьем прямо сейчас. – Сегодня Анита пустила в ход свой наиболее утонченный итальянский. Она достала из изысканно украшенного шкафа три граненых бокала. – Попробуй и ты на этот раз, Фрида.

– Ты никогда не пробовала виски? – спросил у меня Доменико.

– Ну она еще очень молода, – ответила за меня Анита, усаживаясь и наливая виски на палец в бокалы. – Всего шестнадцать лет исполнилось в начале июля, верно?

Я почувствовала, что им обоим неловко. Им легче разговаривать со мной, чем между собой, им нужен посредник, опора. Мне было несложно, хоть я и не понимала, почему так. Разве они не родственники? Разве они не знают друг друга всю жизнь? Разве Доменико не женат?

Доменико – невысокий, но крепкий мужчина, от которого исходило спокойствие. У него оказались густые кудрявые волосы, пронзительный взгляд, в котором чувствовалась какая-то боль. Он редко улыбался, не использовал лосьон после бритья, не носил ни золотых браслетов, ни часов. Он не задавал мне стандартные вопросы. Его вопросы заставляли задуматься и предполагали такие же нестандартные ответы. Он не спрашивал, хорошо ли мне в Кастелламмаре, не уточнял, нравится ли мне виски, которое я только что попробовала. Он спросил, на что виски похож.

– Не знаю, – отозвалась я. – От него больно, как будто пламя обожгло язык.

Доменико был немногословен, но у него низкий завораживающий голос, как у буддистов, читающих мантры. Моя мама все время слушала их на кухне. Голос Доменико было так приятно слушать, что я тоже задала ему вопрос:

– Кем ты работаешь?

– Я художник, – ответил Доменико и сделал глоток.

Анита добавила:

– Он пишет прекрасные картины маслом, пейзажи Кастелламмаре и иногда Граньяно.

– Да, в основном пейзажи. Горы, залив, закаты.

– Их можно увидеть в лучших галереях на соррентийском побережье. Они восхитительны.

– По крайней мере, на деньги от продажи пейзажей можно жить.

На улицы опустилась вечерняя синева. Она пробралась в комнату сквозь едва поднятые жалюзи. Единственная лампочка над нашими головами излучала слабый искусственный свет, словно полная луна. Такое освещение создавало странные тени в комнате. Это в сочетании с огромным гобеленом в тонах зеленого мха и дивана того же цвета создавало впечатление, что мы находимся посреди густого леса, и на дворе царит вечная ночь.

– Ой, белье! – Анита неожиданно выпрямилась.

– Я сниму. – Я рада, что нашелся предлог дать им поговорить наедине и увильнуть от второго глотка виски.