Я фыркнула.

– Да ладно тебе. Я Раффаэле. Скажи, как тебя зовут, и побудь тут со мной, посмотрим на эту дурацкую панораму. Иначе какой смысл стоять здесь в одиночестве?

Не знаю, почему я вернулась к парапету, почему назвала свое имя. Это, безусловно, было ошибкой. Раффаэле тут же спросил меня, откуда я, и мне пришлось воспроизвести свой привычный монолог: о том, где я родилась и что здесь делаю, о культурно-языковом обмене в рамках экуменической миссии. После нашего спора про эволюцию мне показалось, что, упомянув об экуменической миссии, я противоречу сама себе. Но Раффаэле широко улыбнулся на мои слова, показав большие и ровные зубы.

– Значит, ты знаешь Гонконга!

– Кого?

– Гонконга, китайца. Он тоже по этой программе приехал.

– Ты про Хуанга? Он тайванец.

– И какая разница? Мы его так зовем, он это имя заслужил. Сильный тип, этот Гонконг, мелкий, но охренеть какой жилистый.

Оказалось, Раффаэле с Хуангом вместе учатся в техникуме, точнее, учились. Раффаэле отстранили от занятий из-за ссоры с преподавателем истории. Раффаэле заявил, что, если его снова завалят на экзамене, у него не будет ни малейшего желания оставаться в техникуме еще на один год. И вообще он больше и шагу не ступит в это заведение. Ему уже восемнадцать, и он может делать все, что вздумается.

Я рассматривала его широкие плечи, на них была жировая прослойка, которая защищала его от холода, но под ней угадывались мускулы.

– Ты кажешься старше.

– Мне восемнадцать, честное слово. Ты не веришь, потому что я высокий и мощный. Но борода у меня не растет, видишь? – Раффаэле снова взял меня за руку, на этот раз чтобы провести ею по своему лицу, по диагонали от скул к подбородку. – Если бы у меня была борода, – прошептал он, – ты бы и правда подумала, что я дикарь.

Я вытащила руку из его ладони. Его кожа оказалась нежной и живой, почти горячей, а подушечки моих пальцев испачкались черной краской.

– А тебе сколько?

– Шестнадцать.

– Я думал, ты младше. Ты похожа на ребенка.

Я не знаю, почему не ушла, почему я все еще стояла у парапета с этим невоспитанным наглым типом, который верил в креационизм и говорил на итальянском хуже меня. Я не знала, почему с вызовом смотрела на него. Может, потому что он погладил себя моей рукой или потому что подобная украденная ласка и незнакомая гладкость его кожи мне почему-то были приятны. Или потому что, назвав меня ребенком, он только что заглянул в самую глубь моей души, в самый болезненный угол, и это не его кожа была оголена, а мое нутро. Чем дольше я на него смотрела, тем шире становилась понимающая улыбка его крупных губ и тем яснее было видно, что у него глазасанпаку . Согласно некоторым представителям восточной медицины, глазсанпаку – «трое белых» по-японски – это глаз, в котором виден белок под радужкой. Санпаку символизировал отсутствие равновесия между физической и духовной составляющей человека, возможно, из-за того, что тот совершил что-то непростительное в этой жизни или в прошлой. Каждый раз, когда мой отчим видел у пациента или ученика такие глаза, он говорил, качая головой: