рот ладонью.

Ричи машет хвостом, ударяя им по металлическим спицам коляски.

Смех затихает так же внезапно, как и начался.

Адреналин отступает, оставляя после себя странную, звенящую тишину.

Воздух в кладовке становится густым.

Мы находимся слишком близко друг к другу. Непростительно близко.

Ринат опускает руку и начинает медленно зарываться пальцами в густую шерсть собаки.

Пес кладет морду ему на колени и замирает.

В тусклой полоске света, падающей из щели под дверью, я вижу, как меняется лицо Смирнова.

Ироничная маска спадает. Он выглядит уставшим. Смертельно уставшим и очень уязвимым.

— Знаешь, — его голос звучит непривычно тихо, с хрипотцой, — когда я тащил его со дна… я

думал, что это конец.

Я молчу, боясь разрушить этот момент. Он впервые говорит со мной не как с «доктором

Садисткой», а как с человеком.

— Море… оно живое, Люда, — он поднимает на меня глаза.

В них сейчас плещется та самая холодная, штормовая бездна.

— Это не просто вода. Это огромный, дышащий зверь. Когда ты там, на глубине, один на один

со стихией, ты понимаешь, насколько ты ничтожен. Но в этом и есть свобода. Я не могу жить на

берегу. Я задыхаюсь в четырех стенах. А теперь…

Он сглатывает, его кадык дергается. Пальцы с силой сжимают собачий ошейник.

— А теперь этот ваш проклятый монитор пищит над моей головой, и я понимаю, что мое

собственное тело стало для меня тюрьмой. Что один неверный удар сердца, и я больше никогда

не почувствую, как соленая пена бьет в лицо. Я боюсь, Люда. Я до одури, до тошноты боюсь,

что больше не смогу войти в воду.

Мое сердце сжимается так сильно, словно его сдавили стальными клещами.

Этот огромный, сильный мужчина, привыкший спасать других, сейчас сам тонет. В собственном

отчаянии.

Я опускаюсь на корточки прямо перед его коляской, не обращая внимания на холодный линолеум.

Я протягиваю руки и накрываю его подрагивающие, холодные пальцы своими.

— Ты вернешься в воду, Ринат, — мой голос звучит твердо, хотя внутри всё дрожит. — Я тебе

обещаю. Ты будешь жить. И ты будешь плавать.

Он горько усмехается.

— Врачебная этика? Ободряющие сказки для тяжелых пациентов?

— Нет, — я качаю головой, глядя ему прямо в глаза. — Это личное обещание.

В повисшей тишине слышно только наше дыхание. Он смотрит на меня пытливо, словно пытаясь

прочитать мои мысли.

— Почему кардиология, Люда? — вдруг спрашивает он. — Такая умная, саркастичная, живая…

Почему ты выбрала профессию, где люди умирают от одного сбоя ритма? Почему ты возишься с

такими поломанными идиотами, как я?

Вопрос бьет под дых. Я никогда не говорю об этом. Ни с коллегами, ни с пациентами, ни на