руки».

Я сижу на гимнастическом коврике в зале ЛФК, сжимая в руках две ярко-розовые гантели по

одному килограмму.

Я, Ринат Смирнов, человек, который месяц назад в одиночку вытягивал из штормового прибоя

гидроцикл, сейчас покрываюсь липким потом от того, что поднимаю куски розового пластика

весом с пакет молока.

Это унизительно. Это должно убивать мое мужское эго.

Но мне абсолютно плевать, потому что она сидит напротив.

Людмила Кожевникова сидит на фитнесболе, закинув ногу на ногу.

Поверх ее темно-синего хирургического костюма небрежно наброшен белоснежный халат. В руках

неизменный планшет.

Она внимательно следит за каждым моим движением. И ее цепкий взгляд прожигает меня

насквозь.

— Людмила Павловна, — хриплю я, делая очередное сгибание с розовым позором в руках. — Если

мои парни с базы увидят меня с этим гламурным инвентарем, они спишут меня на берег чисто из

эстетических соображений. Дайте мне хотя бы пятерки. Я не чувствую веса.

— Вы почувствуете его, Смирнов, когда ваш миокард снова решит устроить забастовку, —

невозмутимо парирует она, не отрывая взгляда от записей. — А пока радуйтесь, что вы можете

работать хотя бы с ними. Четыре. Пять. Спину держим ровно!

Я усмехаюсь, опуская гантели. Моя грудная клетка тяжело вздымается.

И в этот момент я ловлю себя на мысли, которая бьет по оголенным нервам круче любого

дефибриллятора.

Я ждал этого утра.

Всю ночь, ворочаясь на жесткой больничной койке, отсчитывал часы до того момента, когда в

коридоре раздастся этот четкий стук ее каблуков.

Моя жизнь сузилась до периметра этого отделения, а ритм моего сердца теперь задает график

дежурств доктора Кожевниковой.

Мои стереотипы?

Мои железные, вдолбленные годами правила о том, как должна выглядеть идеальная женщина?

Они не просто разрушены. Они стерты в пыль, сожжены и развеяны над морем.

Вспоминаю тех фитоняшек, с которыми встречался раньше. Плоские животы, просветы между

бедрами, кубики пресса, пустые глаза и разговоры о калорийности сельдерея.

А потом я смотрю на Риту.

Смотрю на мягкую, плавную, тяжелую линию ее бедра, обтянутую тканью хирургических брюк.

На ее полную, чувственную грудь, которая вздымается при каждом вдохе под тонкой блузкой.

На эти ямочки на щеках — глубокие, чертовски опасные ямочки, которые появляются, когда она

пытается скрыть улыбку.

У нее темные, живые глаза, в которых плещется такой интеллект и такая энергия, что меня

затягивает в них, как в водоворот.

Она — настоящая.

Она сочная, огненная, острая на язык, живая до кончиков пальцев.

Одно ее присутствие электризует воздух в комнате так, что у меня волоски на руках встают