дыбом.

Я болен. И моя ишемия — это самая легкая из моих проблем.

— Смирнов, вы уснули с открытыми глазами? — ее насмешливый голос вырывает меня из

оцепенения. — Или розовая гантель высосала из вас последние силы?

— Я просто любуюсь своим лечащим врачом, — нагло заявляю я, глядя ей прямо в глаза. —

Пытаюсь понять, почему вы прячете такую потрясающую фигуру под этим бесформенным халатом.

Люда на секунду замирает. Я вижу, как вспыхивают кончики ее ушей.

Она не привыкла к таким комплиментам. Тем более от меня.

Но она мгновенно берет себя в руки, и на ее губах расцветает та самая фирменная,

саркастичная улыбка.

— Пытаетесь спровоцировать тахикардию, чтобы продлить себе больничный, Ринат? Не выйдет.

Поднимайтесь. У нас по плану прогулка.

Больничный парк залит послеполуденным светом. Весенний ветер приносит запахи цветущей

сирени и мокрого асфальта.

Мы неторопливо идем по аллее.

Люда установила для меня ограничение по темпу, и сама идет рядом, подстраиваясь под мой

шаг.

На ней нет халата — только строгие темные брюки и легкая белая рубашка, закатанная до

локтей. Ветер треплет ее темные волосы, выбивая пряди из строгой прически.

— Значит, вареная курица и брокколи? — я с наигранным ужасом смотрю на выданный мне лист с

диетой. — Людмила Павловна, это геноцид. Я спасатель, а не кролик. Мне нужно мясо. Кровь.

Стейки средней прожарки.

— Вы получите стейк только в одном случае, Смирнов, — спокойно отзывается она, закладывая

руки за спину. — Если я вырежу его из вас. А пока ваш рацион — это трава, злаки и святой

дух. Холестериновые бляшки в ваших сосудах не рассосутся от ваших жалоб.

— Вы жестокая женщина, Люда. Вы разбиваете мне то самое сердце, которое должны лечить.

— Оно уже было разбито вашей собственной дуростью. Я лишь пытаюсь склеить осколки

суперклеем из овсянки.

Я останавливаюсь. Она делает по инерции еще пару шагов и тоже замирает, оборачиваясь ко

мне. Ветер бросает ей на лицо темную прядь. Люда раздраженно сдувает ее с лица, и в этот

момент она смеется.

Этот смех… Это просто запрещенное оружие.

Бархатный, глубокий, искренний смех, от которого у нее в уголках глаз собираются крошечные,

трогательные морщинки, а те самые ямочки на щеках становятся еще глубже.

В этот момент она выглядит такой беззащитной, такой нежной, что у меня перехватывает

дыхание.

Мои руки непроизвольно дергаются. Я хочу шагнуть к ней. Хочу зарыться пальцами в эти

растрепанные волосы, притянуть ее к себе, вжаться губами в эту теплую, пульсирующую венку на

ее шее.

Я хочу стереть эту дистанцию между врачом и пациентом, потому что она убивает меня.