позволю брать у себя кровь. Я объявляю забастовку, Оля. Прямо сейчас.

— Вы… вы не можете! — Оля прижимает поднос к груди.

У нее на глаза наворачиваются слезы.

— У вас режим!

— У меня один режим — доктор Кожевникова! — рычу я, сжимая кулаки. — Иди и передай

заведующему отделением, профессору, кому угодно: пока в эту дверь не войдет Людмила Павловна

в качестве моего лечащего врача, я палец о палец не ударю для своего выздоровления. Пусть

выписывают. Пусть выгоняют с охраной. Мне плевать!

Оля сдавленно фыркает, разворачивается и пулей вылетает из палаты, чуть не выронив поднос.

Я остаюсь один. Понимаю, что веду себя как истеричный подросток.

Что это шантаж, глупость, безумие.

Но мне нужна эта женщина.

Она въелась мне под кожу, просочилась в кровь, стала моим персональным кислородом.

Если она думает, что может просто передать меня другому врачу и исчезнуть, то она

катастрофически недооценивает мою упертость.

Проходит час. Никто не приходит.

Я меряю палату шагами, как тигр в клетке. Пять шагов от окна к двери. Поворот. Пять шагов

обратно.

К черту. Я не буду ждать.

Распахиваю дверь и выхожу в коридор.

Мой вид далек от идеального — бледный, небритый, похудевший, со злым, лихорадочным блеском

в глазах.

Медсестры на посту испуганно замолкают, глядя на меня, но я не обращаю на них внимания.

Я иду по отделению, заглядывая в каждую открытую дверь.

Я должен ее найти.

Я замечаю ее возле процедурного кабинета.

Она стоит спиной ко мне, что-то объясняя старшей медсестре.

На ней ее привычный темно-синий хирургический костюм, волосы небрежно стянуты на затылке.

Ее плечи, обычно так гордо расправленные, сейчас кажутся напряженными и опущенными.

Мое сердце срывается с ритма.

Делаю шаг в ее сторону, но она, видимо, чувствует мой взгляд. И оборачивается. Наши глаза

встречаются.

На долю секунды ее лицо дрогнуло, в темных зрачках мелькает паника, смешанная с тоской.

А потом на лицо возвращается маска безразличия.

Она резко отворачивается от медсестры, бросает короткое «Я позже подойду».

И быстрым шагом направляется в противоположную от меня сторону — к черной металлической

двери запасного выхода на пожарную лестницу.

Она пытается сбежать.

Но от меня не сбежишь.

Я срываюсь с места.

Болезнь, слабость, одышка — всё это отходит на задний план.

Бегу по линолеуму, распахиваю тяжелую дверь на лестничную клетку ровно в тот момент, когда

она собирается спуститься на пролет ниже.

— Стой! — мой голос грохочет в бетонной шахте, отражаясь от стен.

Она вздрагивает, останавливается на ступеньках, но не оборачивается.

Я сбегаю к ней в два прыжка, хватаю за локоть и разворачиваю к себе.