В другой руке — плотная папка с выпиской. В которой мой приговор, распечатанный на бумаге с

синими печатями.

«Отстранен от работы на воде. Нуждается в длительной реабилитации. Рекомендован перевод на

легкий труд».

Легкий труд. Диспетчерская вышка. Наушники с микрофоном вместо рева штормового прибоя.

Теперь я просто парень с рацией, прикованный к стулу, который будет смотреть в бинокль, как

другие бросаются в кипящую бездну.

Мои крылья обрубили по самое основание.

Но я держался.

Всю эту неделю, пока длилась подготовка к выписке, я убеждал себя, что смогу это пережить.

Потому что у меня есть она. Та, чьи губы со вкусом ванили и кофе вернули меня к жизни на

холодной пожарной лестнице.

Слышу знакомый перестук каблуков. Мое сердце мгновенно ускоряет ритм, привычно откликаясь

на ее шаги.

Оборачиваюсь.

Люда идет по фойе.

И с каждым ее шагом в моей груди расползается страх.

На ней снова этот наглухо застегнутый белый халат.

Волосы стянуты в строгий пучок, ни одной выбившейся пряди.

Никаких ямочек на щеках. Никакого тепла.

На меня надвигается не моя отчаянная, страстная Люда. На меня надвигается доктор Людмила

Павловна Кожевникова. Застегнутая на все пуговицы. Неприступная. Чужая.

Она останавливается в метре от меня. Эта дистанция — всего два шага, но прямо сейчас она

кажется мне непреодолимой пропастью.

— Выписку забрали, Смирнов? — ее голос звучит ровно, профессионально, с той самой

отстраненной вежливостью, от которой у меня сводит скулы.

— Забрал, — хрипло отвечаю я, впиваясь взглядом в ее лицо.

Пытаюсь поймать ее взгляд, пытаюсь найти там хоть отблеск того пожара, что был между нами.

Но она смотрит куда-то на уровень моего подбородка.

— Отлично. В папке расписан ваш график приема препаратов. Игнорировать нельзя. ЛФК три раза

в неделю, прогулки на свежем воздухе. Никаких нагрузок. Никаких стрессов. На контрольное ЭКГ

придете через месяц к профессору Зарянцеву.

Она произносит эти фразы слишком отстраненно.

— Люда… — я делаю полшага к ней, моя рука непроизвольно тянется к ее локтю. — Что ты

делаешь? Зачем ты надела эту маску?

Она вздрагивает. Мое прикосновение обжигает ее, и она делает резкий, панический шаг назад.

Этот ее шаг бьет меня под дых сильнее, чем удар о перевернутый катер.

— Не надо, Ринат. Мы в фойе. Здесь люди, — она нервно поправляет воротник халата,

наконец-то поднимая на меня глаза.

И то, что я в них вижу, разрушает мой мир окончательно.

В них плещется непреодолимый страх. И глухая, безысходная тоска.

— В чем дело? — мой голос садится, превращаясь в надломленный шепот.

Я сжимаю ручку спортивной сумки так, что белеют костяшки.