Но сейчас, стоя здесь, на продуваемой ветрами вышке, прижимаясь к его горячему телу, я

понимаю, что всё это шелуха.

Нам не нужна мишура.

Я не тянусь к корзинке. Вместо этого я отступаю на полшага.

Беру его большую, сильную ладонь. Ту самую, которой он перерезал поводок тонущей собаки, ту

самую, которой он гладил мое лицо, когда я плакала от бессилия в больнице.

И медленно, глядя ему прямо в расширившиеся зрачки, опускаю его руку себе на живот. Ниже

талии.

Туда, где под тонкой тканью голубого платья пока еще нет никаких внешних изменений.

Ринат замирает. Его пальцы на моем животе вздрагивают. Брови сходятся на переносице в

полном непонимании.

— Люда? У тебя что-то болит? — голос мгновенно садится, в нем вспыхивает тревога.

Мой муж готов прямо сейчас вызывать скорую, вертолет, и реанимацию.

— Нет, мой хороший, — мой голос дрожит так сильно, что я едва выговариваю слова.

Накрываю его руку своей, прижимая ее плотнее к себе.

— У меня ничего не болит. Просто… как кардиолог, я обязана сообщить тебе о новой патологии

в нашей семье.

— Какой патологии? — он бледнеет под загаром. — Люда, не пугай меня… Что с тобой?

— Со мной всё в порядке, Р нат, — я смеюсь сквозь слезы, которые снова катятся по лицу

безудержным, счастливым потоком. — Со мной всё отлично. Просто… внутри меня теперь бьется

еще одно сердце.

Океан продолжает реветь. Чайки продолжают кричать. Дети на пляже продолжают смеяться. Но на

нашей вышке время останавливается.

Я вижу, как смысл моих слов мучительно долго пробирается сквозь его панику к сознанию.

Его рот приоткрывается. Серые глаза распахиваются так, что радужка кажется огромной.

Секунду он не дышит. Вообще. Я как врач почти готова проверить его пульс.

А потом его лицо искажается.

В нем смешивается такой шквал эмоций, что описать это невозможно.

Это шок, это абсолютное, оглушительное недоверие, это невероятная радость, пробивающаяся

сквозь слезы, которые внезапно появляются в его глазах.

— Что?.. — выдыхает он одним губами. — Люда… Люда, ты серьезно?

Я киваю, не в силах больше говорить из-за рыданий, сжимающих горло.

— Девять недель, Смирнов.

Из его груди вырывается звук, похожий на рычание раненого, но запредельно счастливого

зверя.

— Господи! Да ладно! Да ты… Да я!..

Он не находит слов. Он хватает меня в охапку, отрывает от дощатого пола вышки, как пушинку,

и начинает кружить.

Мои ноги болтаются в воздухе, я визжу сквозь смех и слезы, вцепляясь в его шею.

— Ринат! Поставь на место, уронишь! Сумасшедший!

— Моя! — орет он так, что, кажется, его слышит весь пляж.

Он зарывается лицом в мой живот, целуя его через тонкую ткань платья, потом судорожно