а потом и отодвинул плошку, чувствуя, как желудок сводит спазмами от голода, но внутри всё кричало: «Нет. Это не еда. Это ловушка. Съешь — и признаешь, что вся эта хтонь древнеегипетская реальна.» Я стиснул зубы, отворачиваясь, и пробормотал себе под нос: — Не реально… Не может быть… Мой голос, хриплый и слабый, потонул в общем гуле барака, но я цеплялся за эти слова, как за последнюю соломинку. Рядом со мной сидел старый раб, кожа которого была как пергамент, натянутый на кости. Его взгляд был пустым, как у мёртвого, но он жадно вылизывал свою плошку, словно это был деликатес. Его чавканье и хлюпанье резали уши, и я почувствовал, как волна отвращения поднимается из глубины груди. Я отвернулся, стиснув кулаки, чтобы не заорать от отчаянья. Как можно жрать эту гадость? Как можно сдаться и стать скотом? Но голод грыз внутренности, как голодный зверь. И становилось ясно как именно. Стелла сидела чуть дальше, её фигура выделялась в полумраке своей неподатливой прямотой. Будто она была выше всего — выше грязи, боли, унижения. Её лицо, бледное, как у статуи, не выдавало эмоций, но глаза, глубокие и горящие внутренним светом, словно искали что-то за пределами этих стен. Она держала свою плошку в руках, но не ела, а изучала содержимое. Её пальцы, тонкие, но сильные, с обкусанными ногтями, замерли над краем деревяшки, как будто она решала какую-то загадку, недоступную остальным. Эта её отрешённость, её упрямство бесили меня, но в то же время притягивали. — Уже прикидываешь, как эту баланду можно описать в своей диссертации? «Гастрономия Додинастического Египта: вкусовые впечатления от болотной жижи». Она медленно подняла взгляд, её глаза прищурились, но губы дрогнули в едва заметной насмешке. Её голос был холодным, как ночной ветер в пустыне, но в нём сквозила усталость, которую она пыталась скрыть. — Клюквин, если бы я писала диссертацию об этом, то первый раздел посвятила бы твоему нытью. «Хроника жалоб чужеземца: от пива к плети». А что до еды… я просто думаю, из чего это сделано. Может, это не просто помои, а ритуальная смесь. В древних культах еда часто может быть частью обряда. Я фыркнул, чувствуя, как раздражение смешивается с горьким смехом. Её вечное стремление искать смысл даже в дерьме было почти комичным, если бы не было таким чёртовски упрямым. — Ритуальная смесь? Ну, тогда я пас. Не хочу, чтобы мой желудок стал частью какого-нибудь обряда вызова удушливых газов. Хотя, знаешь, если они тут варят человечену, то, может, я ещё подумаю. Главное, чтобы это