побитый жизнью мужик. — Скарабеи откладывают яйца в тот же комок навоза, который катят по земле. Кажется, что новые жуки появляются из ниоткуда, поэтому египтяне верили, что скарабей возникает спонтанно. Он символизирует воскрешение как тела, так и души. Эти насекомые могут приспосабливаться, выживать и трансформироваться в процессе вылупления из яиц, выползания из навозной кучи и продолжения своей работы по перекатыванию шариков по земле. Таким образом, жук-скарабей олицетворяет трансформацию и новые начинания. Великолепное изделие, жаль, что нам такие редко попадались… — Если тебе нравится, то считай это моим маленьким подарком для тебя, — сказал я, криво усмехнувшись. — Мне цацка в виде навозного жука ни к чему. Она покачала головой, её лицо напряглось, пальцы сжали амулет, но протянули его обратно. — Я не могу его принять… — Почему, Стелла? — спросил я, чувствуя, как внутри шевельнулась тень раздражения. — Потому что это не моё, Егор. И не твоё. Это принадлежит их культуре, их верованиям. Если я возьму его, это будет как… кража у мёртвых. А ещё, если нас поймают с этим, нас не просто изобьют. Это может быть хуже. Нет, держи его у себя. Может, он тебе пригодится. Или станет твоей защитой, если они правы насчёт удачи. — Я верю в себя, а не в удачу… Фыркнул я, забирая амулет обратно и пряча его в складки повязки. Её слова задели, но не так, чтобы спорить. Два попаданца, спорят о морали воруя у древних людей, будто те уже давно мертвы, а не скиднепили нас и удерживают в заложниках. Скарабей остался у меня, холодный и чужеродный, как напоминание о том, что даже мелкие акты бунта здесь могут обернуться серьёзным наказанием. Что с ним делать, я так пока и не придумал. На рассвете следующего дня, когда таскал воду в тяжёлых керамических кувшинах, я остановился на миг, чтобы перевести дух. Первые лучи чужого солнца упали на вершину чёрной пирамиды, окрашивая её в кроваво-золотой цвет, будто кто-то пролил жертвенный нектар на алтарь. На секунду я увидел не ужас, а странную, чужеродную красоту этого места — холодную, безразличную, как взгляд змеи, но завораживающую своей древней мощью. — Сильно, — вырвалось у меня хриплым шёпотом. Это была красота выживания, красота камня, что пережил эпохи, и моя собственная, звериная красота — огромный костяк, обтянутый кожей да шрамами, с рельефными, но истощёнными мышцами, волосы и борода, спутанные, в грязи, с проседью у висков, и спина, покрытая рубцами от плетей, как карта дорог в преисподнюю. Я был как этот камень — изломанный,