Комсорг побледнел. Сумма для школьника была заоблачная — две средние зарплаты его родителей.

— Двести тридцать… — неуверенно пробормотал он, лихорадочно соображая, где же ему достать такую кучу наличности. — Слушай, Лёха, но это же… это же бешеные деньги. А если нас вдруг накроют, когда я буду мерить?

— Да не дрейфь ты, дружище, — я снисходительно похлопал его по плечу. — Всё сделаем красиво. Я сам тебе «прикид» доставлю куда скажешь, хоть на дом. Никакого для тебя риска. Но решай сейчас. Кто не рискует, тот в райком на встречи с иностранцами в сатиновых шароварах ходит, — подбодрил его я. — А если передумал — я не настаиваю. Предложу твои шмотки кому другому, у меня враз с руками оторвут за такую цену.

До начала первого урока оставалась всего минута. Я бросил Игорю короткое «Думай» и покинул его комсомольскую коморку, оставив того решать: нужны ли ему эти заграничные шмотки или он так и продолжит ходить, как все.

Игорь долго смотрел на закрытую дверь, за которой исчез Лёха, и почувствовал, как внутри всё горит от напряжения. Перед глазами, как наяву, всплыл его прошлый визит в райком: тот холёный инструктор в безупречном финском пиджаке, его едва заметная, брезгливая усмешка при взгляде на Игорев костюм из «Промтоваров» — топорный, мешковатый, с каким-то унылым отливом дешёвой шерсти.

Но неудобнее всего в тот раз было перед Аней. Секретарша из приёмной, чью улыбку он ловил в коридорах райкома целый год, тогда посмотрела на него с какой‑то щемящей, невыносимой жалостью — как на бедного родственника из деревни, который словно явился без приглашения.

«Больше никогда», — пронеслось в голове у комсорга школы. Он до хруста сжал кулаки. Двести тридцать рублей. Это конечно безумная сумма. Но разве цена Аниного внимания или его будущей карьеры измерялась в каких-то бумажках?

Он лихорадочно начал прикидывать. В жестяной банке из-под чая дома лежали — сорок рублей, его личная заначка, которую он копил полгода, экономя на обедах и кино. У родителей в серванте, за стопкой постельного белья, хранилась «сотка» на новые зимние сапоги для матери. Если взять её сейчас, можно будет соврать, что потерял кошелёк, или… нет, лучше сказать, что дал взаймы одному хорошему комсомольцу и тот обязательно отдаст. Родители поверят — они всегда гордились его «человечностью».

Но всё равно не хватало ещё девяноста. Игорь перевёл взгляд на старый сейф в углу кабинета. Там, в дерматиновой папке, лежала касса комсомольских взносов, которую он должен был сдать только в конце месяца.

«Я просто перехвачу, — успокаивал он себя, чувствуя, как липкий холодный пот ползёт по спине. — После встречи с немцами меня точно заметят. Может дадут премию или… или я как-нибудь выкручусь. Верну всё до копейки».