— Не важно, чьи, — сказала она. — Важно, что их уверенность треснула на глазах у всех. И теперь они будут искать виноватого, как всегда.
Третий взрыв, и в тот же момент в эфире зазвучал гимн, и это был не гимн Британии. Музыка шла чисто, без шума, как будто кто-то открыл дверь и уверенно вошел в чужой дом. Люди в баре сначала не поняли, потом кто-то вскинул голову, и тишина стала такой плотной… Это была «Himno Nacional Argentino», и она звучала там, где должна была звучать БиБиСи, в прямом эфире, который в начале восьмидесятых считался почти неприкосновенным символом британского порядка.
— Мадре де Дьос… — прошептал хозяин и быстро перекрестился, хотя в обычные дни он высмеивал суеверия.
Под картинкой появилась строка, короткая, колючая, и люди прочитали ее одновременно, как читают объявления на стене после выстрелов. «Рано празднуете победу, англосаксы.» В баре кто-то нервно рассмеялся, кто-то ударил ладонью по стойке, а мужчина за дальним столиком вдруг закрыл глаза, словно пытался удержать в себе чувство, которое могло стать опасным.
— Это хуже чем война, — сказал он тихо. — Это публичное унижение. Они этого не простят.
Женщина посмотрела на него внимательно, и ее взгляд был одновременно горьким и ясным.
— А мы простили? — спросила она. — Мы простили тех, кто послал мальчишек в холодные воды на «Бельграно»? Мы простили, что потом они просто исчезли, а мы остались с пустыми похоронками и с долгами? Не надо рассказывать мне про прощение!
Парень у стойки уже не мог сидеть на месте. Он вскочил, словно его подняла не музыка, а ток.
— Это знак, — сказал он громко. — Это значит, что мы не сломлены. Они думали, что мы сломались.
Хозяин барa жестом велел ему быть тише, но жест вышел слабым, потому что в глубине души хозяин тоже почувствовал то же самое, что и парень, только понимал цену этого чувства.
— Знак, говоришь, — сказал хозяин. — А ты знаешь, что бывает после знаков? Бывает ответ. Британия не любит, когда над ней смеются.
В городе, будто по сигналу, начали оживать другие экраны. В витринах с электроникой, где обычно показывали дешевые сериалы, внезапно переключили все телевизоры на новости. В такси шоферы прибавляли звук, чтобы услышать, что происходит. У киоска с газетами два старика спорили, один говорил, что это «наши ребята», другой отвечал, что это «провокация», и оба говорили так, словно у них в груди снова проснулся спазм, только теперь спазм был смешан не с надеждой, а с осторожной, почти стыдливой радостью.
На Пласа-де-Майо, где в последние время собирались, то сторонники перемен, или те, кто боялся этих перемен, а с недавних пор матери пропавших и погибших в боевых действиях, сейчас люди начали сходиться почти без команды. Они приходили не как на митинг, а как к месту, которое привыкло быть сценой истории. Молодые парни махали флагами, кто-то принес старый транспарант про Мальвины, женщина в пальто стояла в стороне и держала руки в карманах так крепко, словно боялась, что ее сейчас втянет толпа. Полиция, тоже уже была другая, не та, что раньше, сейчас стояла цепочкой и смотрела напряженно, потому что знала: толпа может быть радостной только до первой искры.