— Сделаю, — ответил я. — Только одну вещь скажу сразу. Мы не должны ждать, пока рынок сам поверит. Рынок верит тому, кто громче. Если мы хотим быть в плюсе, мы должны заранее знать, где и как долго будет громко.
Измайлов кивнул, и в его взгляде снова появилась та самая усталость человека, который понимает, что спокойной жизни уже не будет.
— Вот именно, — сказал он. — И теперь, когда у нас в руках миллиард, каждый следующий громкий звук будет звучать вдвойне. Поэтому делать надо все предельно аккуратно. И помни: в нашей работе самая опасная ошибка происходит не на пике, а после него, когда кажется, что можно выдохнуть.
Я встал, взял свою кружку, которую так и не допил, и почувствовал, что кофе остыл окончательно. Это было почти символично. За эти две недели остыло многое, но не самое главное. Не ответственность. Не риск.
— Понял, Филипп Иванович, — сказал я уже у двери.
Я вышел в коридор, и влажный гаванский воздух снова обнял меня привычной тяжестью.
Глава 12
В кабинет Измайлова я пришел с папкой, в которой лежали распечатки и схемы, и еще с тем внутренним зудом, который появляется после хороших новостей. На столе у генерала традиционно горела лампа с зеленым абажуром. Измайлов не сидел, он стоял о чем то думая.
— Давай без эмоций, Костя, — сказал он тихо, — с чего начнем разбор?
— С того, где и когда именно наш противолодочный рубеж не сработал, — ответил я и раскрыл схему.
— Думаю, что они прошли его до полного развертывания. Ведь установка датчиков шла с одной стороны. Вот это и подвело нас, в результате они цинично потопили аргентинский крейсер вне 200-т мильной зоны, о которой сами же и объявили.
Измайлов чуть сощурился, и его взгляд стал тяжелее, потому что некоторые слова он не любил лишний раз произносить.
— Они могли его преодолеть под термоклином.
— Объясни…
— Шли под слоем, — ответил я, стараясь говорить ровно. — Днем держались ниже термоклина, ночью поднимались только для короткого радиосеанса, и то не всегда, сами не излучали, только пассивный прием. Вода там в те дни была капризная, сильная стратификация, и пассивная картинка у кораблей охранения получалась «рваная», а авиационные буи давали не поле, а пятна. При такой схеме, если у противника хватает терпения держать малый ход и слушать, он проходит между пятнами, как вор между фонарями, и самое страшное в том, что вор даже не обязан бежать.
— Погоди… Ты сейчас про рубеж ПЛО или про «Бельграно»?
— Про крейсер, Филипп Иваныч…
— А мне сейчас интереснее понять, как они наш рубеж прошли.
— Тут я с вами согласен. Они просто успели прошмыгнуть. Или британская лодка еще и шла так, чтобы сливаться с фоном. В районе торговых трасс они вполне возможно прикрывались шумом гражданских, а в чистой воде держали скорость, где винт не начинает петь. Это скучная математика, но именно она топит крейсера.