Президент кивнул, и было видно, что он держит себя из последних сил, потому что любая власть в Аргентине тех лет жила на лезвии между улицей и бухгалтерией.
Он лишь сказал, уже тише:
— Площадь все равно будет говорить. И если Британия ответит, площадь будет требовать ответа от нас. А мы для того занимаем свои места, чтобы выдержать требование и не превратить его в самоубийство.
На улице тем временем толпа уже пела, но не стройно, а так, как поют люди, которые давно не пели вместе. Кто-то подхватил первые строки гимна, но многие знали только мелодию. Это было странное единство, не торжественное, а нервное, будто город сам проверял, способен ли он радоваться, не теряя головы. Ветеран армии у края площади, тот самый мужчина с тяжелым взглядом из бара, стоял теперь среди людей и не поднимал рук. Он смотрел на лица вокруг и думал о другом, о том, что после любого унижения следует попытка вернуть честь, а попытка вернуть честь часто требует крови.
Когда ночь опустилась плотнее, Буэнос Айрес не стал праздником, но стал городом, который снова почувствовал свежую рану и одновременно гордость, и обе эти вещи были опасны. В домах люди спорили, в барах поднимали тосты, на площади кричали, а в кабинетах считали последствия. И у каждого из этих уровней было свое напряжение: у толпы напряжение голоса, у полиции напряжение рук, у власти напряжение бумаги. Британия была унижена на глазах у всего мира, и это унижение, как любая публичная пощечина, не оставалось одиночным событием. Оно становилось началом цепочки, в которой самое трудное всегда одно и то же: удержать людей от желания превратить секунду удовлетворения в годы расплаты.
Глава 11
В кабинете Измайлова снова горел только настольный светильник с зеленым абажуром, и этот зеленый свет делал лица усталыми. За окном шелестели пальмы, однако к ночи влажность опускалась ниже, и в комнату через приоткрытую створку тянуло прохладой, смешанной с табачным запахом и легким морским солоноватым оттенком. Я пришел к генералу, и хотя внутри у меня шевелилось то приятное чувство, которое появляется после удачных операций, внешне был абсолютно спокоен. После известных событий в прямом эфире все уже практически успокоилось. Газеты по всему миру отыграли свои заголовки, политики перестали держать лицо каждое утро, на телевидении вернулись к привычным темам, и даже в наших сводках эмоции сменились холодными примечаниями. Но именно после таких «двух недель тишины» обычно и происходили самые опасные вещи, потому что люди начинали верить, что буря прошла, и позволяли себе расслабиться. А расслабление в нашей работе было хуже паники, потому что паника хотя бы честная.