Измайлов стоял у стола, как всегда, без привычки садиться, и перелистывал какой-то отчет медленно, будто пробовал на вкус каждую строку. Я видел, как он делает вид, что цифры его не трогают, но пальцы выдавали его лучше лица. У генерала был тот редкий талант, когда человек умеет радоваться без улыбки и злиться без крика, и оба состояния были одинаково опасными.

— Садись, Костя, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты в курсе последних новостей от Вальтера.

Я сел, стул скрипнул, и этот звук в тишине кабинета показался слишком громким. Я машинально отметил, что Измайлов оставил дверь закрытой и даже штору чуть сдвинул, хотя ночь и так прятала нас от чужих глаз. Значит, разговор будет не бытовой, а рабочий, и это меня одновременно успокоило и напрягло.

— Цифры, Костя, у него получаются весьма эмоциональные. Скажи мне, пожалуйста, ты вообще помнишь, сколько нулей у миллиарда?

Я не улыбнулся, потому что улыбка в таком разговоре выглядела бы неуместной. Я и так понимал, что сумма огромная, и понимал, что огромные суммы всегда несут за собой огромные риски, даже если они заработаны красиво и чисто.

— Помню, — ответил я. — И помню, что швейцарцы любят, чтобы эти нули не светились лишний раз.

Измайлов кивнул и постучал пальцем по рабочему столу. Он сделал это почти небрежно, но в этой легкости было то самое напряжение, которое чувствуют люди, когда стоят на краю чего-то очень крупного.

— Прибыль более миллиарда швейцарских франков, — сказал он, будто пробуя фразу на слух. — Не рублей, не песо, не каких-нибудь экзотических бумажек. Франков. И все это, напомню, выросло из твоей идеи про немецкие верфи и их смежников. Ты понимаешь, что если бы меня кто-нибудь услышал год назад, когда я обсуждаю с зубным техником фондовую операцию на европейском рынке, мне бы сказали, что я переутомился на службе, и мне просто необходимо пройти психиатрической обследование и отдохнуть в желтом доме?

Я посмотрел на него, и внутри меня поднялась та самая смесь усталости и упрямства, которая стала привычной за последние месяцы. С одной стороны, мы действительно сделали невозможное по меркам обычной логики. С другой, в нашей ситуации это было неизбежно, потому что у нас был «Помощник», были его расчеты, были нервы и была готовность давить на нужные точки, не пересекая линию, где начинает пахнуть бессмысленной кровью.

— Я понимаю, — сказал я. — И понимаю, что теперь нас будут пытаться услышать еще внимательнее.

Измайлов усмехнулся, и это была его любимая усмешка, когда он вроде бы смеется, но на самом деле проверяет собеседника.