— Я ухожу выше и дальше, — сказал он. — Если они сейчас начнут запускать ракеты или поднимать вертолеты без координации, мы окажемся в чужой каше.
Глава 10
Наконец гимн Аргентины проиграл, и ведущий в Лондоне смог вернуться в эфир. Словно подводя итог, сказал фразу, в которой слышалась попытка удержать страну от паники, и одновременно попытка не обмануть.
— Мы остаемся с вами, — произнес он. — Мы будем получать обновления и, как только появятся подтвержденные сведения, мы сообщим их вам. Спасибо вам, продолжайте наблюдение и сохраняйте осторожность.
Корреспондент кивнул, хотя в Лондоне этого кивка не видели, и внутри у него все равно оставалось напряжение, похожее на тонкий холодный провод. Он понимал, что эта картинка уже вышла за пределы любого согласованного «плана», что теперь каждый адмирал, каждый чиновник, каждый редактор будет думать не о том, как выглядит флот, а о том, как выглядит уязвимость. И при этом он продолжал говорить ровно, потому что знал: когда в кадре происходит непредвиденное, зрителю важнее всего не эффект, а голос, который не лжет и не срывается. Вертолет уходил выше, ордер внизу перестраивался, море продолжало жить своим равнодушным ритмом, и только две белые, быстро оседающие на ветру колонны воды напоминали, что в этой «нормальной службе» есть место вещам, которые не любят ни адмиралы, ни журналисты, ни сама история.
* * *
В Буэнос-Айресе вечер начинался обманчиво спокойно, как обычно начинается почти любой вечер в городе, который пережил слишком много политических лозунгов. Над Реколетой тянуло запахом мокрого камня и выхлопов, на Авенида-де-Майо гудели автобусы, и свет витрин отражался в лужах, оставшихся после короткого дождя. Далеко от набережной, в кварталах, где люди привыкли считать мелочь дважды, радио в лавках бубнило новости вполголоса, и никто не ожидал, что через несколько минут у этого города появится повод снова говорить о море, о британцах и о слове, которое здесь произносили то с горечью, то с упрямством: Мальвины.
В баре у старого кинотеатра стоял телевизор, втиснутый на полку над бутылками, и к нему тянулись взгляды, как к фонарю в темной комнате. Рядом с экраном висел календарь с портретом Альфонсина, и бумага уже начала желтеть, потому что календарь был дешевым и потому что здесь все дешевело и старело быстрее, чем обещания. Хозяин бара, плотный человек с усами, разливал вино и ругался на цены на мясо, пока один из посетителей, худой парень в куртке с нашивкой какого-то футбольного клуба, не поднял руку и не попросил сделать звук громче.